Древняя историческая картина, нарисованная и написанная в красках некоторым светлейшим и достославнейшим Апеллесом, совершенна во всех своих деталях, и нет ничего, чего бы ей недоставало: ни в порядке, прорисовке и живописании образов, пребывающих каждый на подобающем ему месте, ни в размещении красок, ни в том рассуждении, что одни из персонажей одеты, другие же, напротив того, обнажены, ни в описании страстей, ни в украшательстве, ни в каких других обстоятельствах, требуемых правилами искусства; подобная историческая живопись обладает силою очаровать внимательное око справедливого знатока и ценителя искусств и воспламенить его к ненасытному созерцанию такового божественного чудотворения, ибо чем долее зритель всматривался бы и чем внимательнее охватывал и проницал взором, тем все больше утверждался бы он во мнении, что сей предмет достоин не токмо что созерцания, но и изумления, поскольку все предметы здесь расположены весьма прочно, согласно требованиям натуры, завершенные и совершенные, один не чиня другому ущерба, – равным же образом утверждается учение древней католической истины, основанное на свидетельствах Пророков, Апостолов и Св. Отцов, ибо церковь непогрешимо управляема Св. Духом; и также, ибо справедлив ее титул, согласно коему является она СТОЛПОМ И УТВЕРЖДЕНИЕМ ИСТИНЫ, нельзя в ее учении найти ничего, что было бы нечисто; точно так же и не принадлежащие к Римской церкви соглашались с этим ее правом на протяжении первых четырех или пяти веков, непосредственно следующих за годом Спасения[4]; среди прочих положений учения, полагаемых ею за основу и неуклонно отстаиваемых, является состояние первых человеков прежде и после грехопадения, предмет важный и в высшей степени достойный интереса, ибо он, будучи правильно понят и воспринят, служит основанием для других предметов, чье изучение необходимо для правильного обоснования вечного блаженства, поэтому небесполезно будет кратко и благочестиво взвесить происшествия, имевшие место в Раю, прежде чем развернуть перед очами зрителей эдемскую трагедию.

Творец всего сущего создал Адама по образу и подобию Своему – святым, мудрым, справедливым, честным и совершенным. Совершенство сие, с каковым он был создан и без какового дара мы, люди, теперь рождаемся на свет после грехопадения Адама, состояло в сверхъестественной одаренности, ибо человек, изначально состоявший из плоти и души, имел, в силу этой возможности, следуя своей двойственной природе, право входить в общение как с животными, так и с Ангелами, до некоторой степени преизбыточно споспешествуя изначальному благу твоего тела и органов чувств. Из таковой розни или же противоборства наклонностей произросла в человеке самая настоящая борьба, из борьбы же и обоюдной вражды произошло немалое затруднение в соблюдении доброго нрава, ибо две сии склонности, плотская и духовная, оказались в противостоянии и взаимопрепятствовании.

Божественное предусмотрение, дабы при самом начале творения одарить слабую человеческую природу целебным средством, наделило человека превосходным даром наследственного права, каковым, словно золотою уздою, бо'льшая часть человеческой природы могла бы обуздывать меньшую, и сама бо'льшая часть могла бы быть без труда обуздываема пред лицом Бога. Итак, плоть прислушивалась к духу, чтобы не расслабляться супротив его желания, и разве только дух мог бы противу Бога употребить свою силу вне зависимости от того, дана ли ему и вправду была власть употреблять таковую или нет.

То, что это совершенство первого человека сверхъестественно, и то, что ему был дарован этот сверхъестественный, подобный золотой привилегии дар, явственно засвидетельствовано в книгах Св. Писания и творениях древних учителей. Царственный псалмопевец описывает сотворение человеков так: «То, что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Но много ты умалил его пред ангелами; славою и честию увенчал его; поставил его владыкою над делами рук Твоих»[5]. Царство и падение Адама описано в другом псалме так: «Но человек в чести не пребудет, он уподобится животным, которые погибают»[6].

Отсюда явствует, что первый человек был почтен сверхъестественными дарами, ибо пророк с изумлением говорит, что человек почти равен по природе Ангелам; кроме того, он иные дары, поначалу присущие первому человеку, именует славой и честью, которые означают, без сомнения, нечто исключительное и дополнительно присущее ему. Так же говорит Екклезиаст: «Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы»[7]. Здесь указано на правоту, присущую человеку по природе, а на все прочее – как на воспоследовавшее и дополнительное. О том же повествует расцвеченный рассказ Христа о человеке, который попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили и ушли[8]; здесь под названием одежды принято понимать первые дары, коих лишился человек, и то, как изранена была природа человека после ограбления, как оставлена была она едва живою; Св. Отцы доказали это в своих трудах. Св. Иоанн Златоуст[9] говорит, что Адам и Ева хотя и были наги, но тем не менее благодаря врожденной своей безгрешности все же не пребывали в наготе, ибо, говорит он, они были облачены как бы некою славою, ниспосланною свыше. Здесь проявлена их врожденная безгреховность, подобная одежде, свыше дарованная, дабы постижимо было, что сие – не от источников Природы, но произволением источника некоего более высокого, нежели Природа, даровано нашим прародителям. Св. Амвросий[10] говорит: Адам не был наг, так как невинность была его облачением. Он же подтверждает это в другом месте следующим образом: Адам был, прежде нежели совершил свой проступок, облачен одеждою добродетели, но из-за проступка, словно как если был бы ограблен, узрел свою наготу, ибо утратил свое врожденное облачение. Мы могли бы еще шире подтвердить данную мысль выдержками, но постараемся избегнуть длиннот. Между тем таковое одеяние прирожденной добродетели молчаливо снимает вину с нашей трагедии, где Адам и Ева, появляясь на сцене, предстают отнюдь не нагими, но именно облаченными в чистые одежды изначальной безгрешности и невинности. О сем повествуют страницы Св. Писания даже и в Новом Завете, повсюду придерживаясь все той же цветистой манеры выражения, уместной для описания таковых духовных одежд: такова, например, изложенная Христом притча о человеке на свадьбе, одетом не в брачную одежду[11], такова же и лучшая одежда, коей одеваем блудный сын[12]; апостол Павел говорит: «Облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа»[13], в другом месте: «Только бы нам и одетым не оказаться нагими»[14], еще и в другом месте: «Потому что не хотим совлечься, но облечься»[15]. Св. Иоанн упоминает о жене, облаченной в солнце[16], в другом месте упоминает виссон белый и чистый, обозначающий праведность Святых[17]. Он повторяет совет о том, чтобы купить белую одежду, «чтобы одеться и чтобы не была видна срамота наготы твоей»[18], и показывает нам семь Ангелов, как выходят они, «облаченные в чистую и светлую льняную одежду и опоясанные по персям золотыми поясами»[19]. Христова Церковь описываема им: «жена Его приготовила себя. И дано было ей облечься в виссон чистый и светлый, виссон же есть праведность святых»[20]. Оставим продолжение!

Адам и Ева, таким образом, щедро одаренные оным сверхъестественным даром врожденной безгрешности, вели счастливую жизнь во плоти и в духе, не подвергаясь никаким расстройствам и погруженные в духовные радости небесного созерцания, проводили дни свои подобно домочадцам Господним. Григорий Великий[21] утверждает, что человек в Раю мог свободно вступать в разговор с Богом и так же свободно общаться с небесными Духами благодаря великой своей внутренней чистоте и великолепной внешности.

Но воистину: вне вечного Бога нет примирения, и даже значительная часть Ангелов в Небесах не была удовлетворена выпавшим жребием: часть эта осмелилась прийти в возмущение превыше всякой меры, дозволенной Всемогущим, за что и была эта часть выдворена из Небесного Рая, – так же было и на Земле, где исконный враг человеческого рода столь коварно повел дело, чтобы склонить сперва женщину, а через нее и мужчину, к преступанию Господнего повеления, – пользуясь при этом услугами своего придворного Змея, Сатана в этом[22] наконец и преуспел. Вышеупомянутый Св. Григорий говорит, что, когда Адам отпал от Господа, сердце его замкнулось от этого, изнемог свет разума и отошли все радости, коими сопровождалось пребывание в Раю. Моисей говорит: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания»[23]. Здесь раскрывается перед нами суть этой скорбной трагедии всех трагедий, за каковой и в самом деле воспоследовал поразительный переход от счастия к Илиаде бесчисленных злосчастий плоти и духа, разразившихся над ними и над их потомками, произросших из-за потери врожденной безгрешности, из-за преступания предуказания Всевышнего. Католическая церковь, как писал некогда господин Фоссий[24] в своей «Истории пелагианства», всегда судила так, что Адамов первый грех справедливым Господним суждением вменен всем его потомкам, и мы, в силу этого присуждения лишенные врожденной безгрешности, подпадаем законам неизбежной смерти и разъятости с Господом. Апостол Павел говорит: «Посему как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что все в нем согрешили»[25]. В другом месте говорит он: «Преступлением одного подверглись смерти многие»[26]. Он же говорит еще в одном месте, что мы «были по природе чадами гнева»[27], что означает нашу подчиненность Господнему гневу.

Против несомненной истины первородного греха, против наказуемости вины Адама и всего человеческого рода, основывающейся на книгах Священного Писания и на свидетельствах древних отцов, против традиции, установленной в первые триста лет после года Спасения в Европе, Азии и Африке как Восточной, так и Западной церквями, боролся Пелагий[28], шотландец по рождению, монах праведный и благопристойного поведения человек, из-за чего его заблуждения оказывались еще соблазнительней для людей, охотней доверяющихся голубиной простоте, чем змеиной ухищренности. Он, кто в трех книгах благорассудно отстаивал святая святых – Триединство, – проявил себя около четырехсотого года в Африке, когда Рим и Италия внезапно подверглись нападению готов, из-за чего возникла удобная возможность смело сеять плевелы среди пшеницы и уловлять души своим ложным простодушием как коварной привадой, ибо, как гласит пословица, в мутной водице хорошо ловится рыбка. Пелагий был лукав и очень подл характером, не раз менял свое прибежище и тайно учил тому, – как говорит Св. Иероним[29], – что открыто отрицал. Шесть и более того церковных соборов тратили силы для того, чтобы выправить чинимые его ложным учением ущерб и язву, а именно три карфагенских, один диосполетанский, один милевитанский, один арауситанский, чтобы не перечислять других, менее значительных. Его последователи неучтиво хулили горестные плачи работающих женщин, как и стенания родовых мук: «О, если бы Адам никогда не вкушал яблока!» – и другие жалобы, подобные той, что звучит в «Медее» у Еврипида:

Но подобно тому, как за первой ошибкой обычно следует много подобных же ошибок, так было и на этот раз: в силу отрицания наследственного греха Пелагий предполагал проступок потомков только лишь в следовании Адамову примеру; он считал, что проступок Адама уязвил одного только Адама и никого более, природа же не знает никаких наследственных пороков, но каждый, происшедший от размножения, пребывает в том состоянии совершенства, в котором сам Адам находился прежде грехопадения. Он выводил неизбежность смерти из необходимости произрастания в природе, полагал, что она проистекает не из-за вины праотцов, легшей на весь человеческий род, полагал неизбежною и смерть самого Адама даже в том случае, если бы он никогда не преступал данной ему священной заповеди, из чего следовало заключение, что дети не нуждаются в крещении, несмотря на то что Церковь твердо установила необходимость крещения, следуя словам Христа: «Если кто не родится от воды и Св. Духа, не может войти в царство Божие»[30]. Пелагий, дабы отрицать саму возможность какого бы то ни было наследственного проступка и не признавать нашей подсудности, подобно той, о которой говорили римляне, что мы рождаемся подлежащими наказанию, упорно отрицал, что благодаря крещению смывается пятно первородного греха, и дети вновь рождаются через эту водную купель, и переводятся из власти тьмы во свет Божьего царства. Отсюда возникают неправорассудные разногласия о необходимости воздействия благодати Св. Духа и о наличии свободной воли у людей и вообще о таковой в природе. Пелагий отрицал саму необходимость благодати, вопреки суждению греческих и римских отцов церкви, и, чтобы приукрасить свои заблуждения, признавал необходимыми одни только природные дары, без коих нам ничего нельзя делать, но, однако же, достаточно забывался тем временем в своем гневе, четырежды был осужден и не шел в ногу ни с кем. Здравомыслящие учители воздвигали против него обвинение, что он в своем гневе слишком высоко ставил поврежденную природу и не прислушивался нимало к благодати: к тому, что свободная воля и законоучение, подобные насаждаемым им, недостаточны, но, кроме них, совершенно необходимо наличествование благодати. Пелагий мало уделял внимания тому, что Христос обещал Св. Дух тем, кто обращается к Нему, и посредством учреждения св. таинств считал нужным в должной мере подкрепить слабость природы; таинства поэтому были справедливо наименованы древними отцами сосудами благодати и снарядами готовности человеков к оправданию: Пелагий держался в своих заблуждениях таким образом, что Винсент Леринский[31] справедливо засвидетельствовал о нем: никто не смел, до оного нечестного Пелагия, набраться такой наглости, чтобы не почитать в каждом отдельном деле необходимою Божью благодать. Провозвестник Истины возражает ему на это следующими впечатляющими словами: «Без меня не можете делать ничего»[32]; и Павел также говорит: «Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению»[33]. Все же, чтобы нам не погружаться сверх меры в опровержение заблуждений, при коем возникает здесь не подобающая нашему предмету многоречивость, прекратим споры, держась, по совету упомянутого Винсента Леринского, того, что всегда, всюду и всеми хвалимо.