Мне захотелось удариться головой об стену, а потом приложить об нее Чарскую. Она сошла с ума?.. Пожалуй, так и есть. Наверное, ей следовало выкупать свои заклады постепенно. По одному в неделю, чтобы не двинуться рассудком от лавины воспоминаний.

А может быть, она растерялась? Если бы Митрофанов встретился ей завтра или через месяц, Ольга наверняка бы сделала вид, что они не знакомы.

Я перевела взгляд на Николая Петровича. Его щеки покраснели, а глаза были круглыми, как блюдца. Мне показалось, что старик сейчас упадет, однако он стоял твердо как скала и не отрываясь смотрел на Ольгу Сергеевну. Его взор скользнул по ее лицу, высокой упругой груди, тонкой талии, подолу легкомысленного голубого платья. Все верно. Женщина, разменявшая восьмой десяток лет, должна выглядеть по-другому.

– Не понимаю… – медленно произнес Николай Петрович. – Я ничего не понимаю… Как?.. Оля…

Ольга не ответила. Она молча смотрела на него прямым немигающим взглядом. Митрофанов пришел в себя первым.

– Простите старика, – смущенно сказал он, отводя глаза в сторону, – я принял вас за свою давнюю знакомую. Вы очень на нее похожи. И… еще мне почудилось, что вы назвали меня по имени. Прошу меня извинить.

Я мысленно выдохнула. Чарская тихо усмехнулась.

– С возрастом всякое бывает, – негромко сказала она. – Зрение и слух начинают подводить, и человек перестает им доверять. Хорошо, что есть сердце. Оно всегда все понимает правильно.

Николай Петрович снова поднял на нее взгляд.

– Я помню это высказывание, – слабо улыбнулся он. – Его часто повторяла девушка, которую я любил в молодости. Она прочитала его в какой-то книге, и оно ей очень понравилось.

Чарская сделала навстречу ему осторожный шаг.

– Больше вы эту девушку не любите? – спросила она. – Прошло столько лет… Ваши чувства наверняка давным-давно остыли.

Николай Петрович глубоко вздохнул и тоже двинулся к ней.

– Мы же тебя похоронили, Оля, – дрогнувшим голосом сказал Митрофанов. – Я пятьдесят лет ухаживал за твоей могилой.

Чарская сделала к нему еще один шаг.

– Я, наверное, сошел с ума, – покачал головой Николай Петрович. – Разве это возможно? Разве вы можете быть ею? Я – седой старик с больными суставами и скачущим давлением. А вы… вы так молоды! И прекрасны…

– Я тоже постарела, Коля, – серьезно сказала Ольга Сергеевна. – Не верь глазам, они тебя обманывают. Я древняя старуха, которая только кажется молодой и красивой. Вы похоронили не меня. Я жива, Коля. И всегда была жива.

Митрофанов покачнулся. Мы с Чарской кинулись к нему и, подхватив под локти, осторожно повели в кабинет. Руки Николая Петровича мелко дрожали, дыхание стало отрывистым. У меня снова мелькнула мысль вызвать скорую помощь.

Господи, что за бред! Почему в этом ломбарде есть говорящий кот и неограниченное количество денег, но нет элементарной аптечки с валерьянкой и корвалолом?!

Мы усадили Николая на диван. Чарская села рядом с ним, а я поспешно налила в стакан воду и протянула ему. Митрофанов трясущимися пальцами принял у меня стакан и залпом выпил все его содержимое. А потом потянулся к моей бывшей начальнице и осторожно дотронулся до ее руки. Ольга крепко сжала его ладонь, а потом наклонилась и горячо поцеловала его пальцы.

Николай Петрович мягко высвободился из захвата и взял обеими руками ее лицо.

– Как это может быть? – в его глазах отражалась детская растерянность. – Почему?.. Где ты все это время была?

– Здесь, – Чарская махнула куда-то в сторону книжных шкафов. – В этом ломбарде. В этом городе. У меня были большие проблемы с памятью, Коля. Еще вчера я бы тебя не узнала. Возможно, мы встречались иногда на улицах, но не обращали друг на друга внимание. Ты думал, что я умерла. А я просто ничего не помнила.

– Я видел тебя в толпе каждый день, – серьезно сказал Николай Петрович. – Даже если тебя на самом деле там не было. Ты мерещилась мне в каждой высокой светловолосой девушке. Из года в год, из месяца в месяц. Я убедил себя, что это – горечь потери. Она разгоняет фантазию до небес и заставляет видеть то, чего на самом деле нет.

Он покачал головой.

– Я все равно ничего не понимаю, Оля. Что случилось с твоей памятью? Как ты все это время жила? И почему ты выглядишь так молодо? Это все медицина, да? Пластические операции?

– Медицина, – печально усмехнулась Ольга Сергеевна. – Иногда она творит чудеса, Коля. Такие чудеса, что они кажутся волшебством.

Николай Петрович откинулся на спинку дивана.

– Я хочу, чтобы ты мне все рассказала. Думаю, я имею право знать, что за чертовщина произошла в твоей жизни.

– Хорошо, – согласилась Ольга Сергеевна. – Но история будет долгой.

– Я никуда не спешу. Света, – он поднял на меня глаза. – Не возражаешь, если мы немного посидим в твоем кабинете?

– Не возражаю, – качнула головой я. – Разговаривайте.

Я взяла со стола свой мобильный телефон, подхватила на руки сидевшего у дивана кота и вышла в холл.

– Прежде, чем ты начнешь свой рассказ, ответь мне на один вопрос, – услышала я, закрывая за собой дверь. – Ты замужем, Оля?..

В холле я опустила Сташека на пол, а сама уселась на подоконник.

«Ты заметила, как разволновался Митрофанов, когда увидел Ольгу?»

Кот тоже забрался на подоконник и расположился рядом со мной.

– Это было тяжело не заметить. Николая Петровича чуть удар не хватил. Если бы сюда явилась моя бабушка, которая умерла десять лет назад, я бы отреагировала точно так же. Хотя нет. Я бы еще заорала как бешеная макака и бросилась бежать.

«Ты недооцениваешь свое хладнокровие. Однако я говорю не об этом, Света».

– Ты говоришь о том, что он все еще ее любит? Да, я это заметила.

«Интересно, до чего они договорятся? До воссоединения или окончательного расставания?»

– Не знаю, – я пожала плечами. – Чарская с Митрофановым уже не те люди, какими были полвека назад. Если они решат остаться вдвоем, им придется заново друг друга изучать. Говорят, что притираться к человеку в пятьдесят лет гораздо труднее, чем в двадцать или даже в тридцать пять. Нашим же ребятам далеко за семьдесят. Ольга Сергеевна и Николай Петрович наверняка прекрасно это понимают. Однако я думаю, что просто разойтись в разные стороны они уже не смогут. Знаешь, Сташек, каждый из них достоин того, чтобы провести остаток жизни с миром в душе и покоем в сердце. Разделят ли они эти мир и покой друг с другом или навсегда разбегутся в разные стороны – выбор за ними.

Чарская и Митрофанов вышли из кабинета спустя два часа. За это время я успела сбегать в соседнюю аптеку и (на всякий случай!) купить несколько коробочек с обезболивающими таблетками, успокоительным и сердечными каплями. Потом прогулялась до ближайшей кофейни, купила себе стаканчик кофе и сосиску в тесте для Сташека, после чего, по-прежнему сидя на подоконнике в холле, позвонила Олегу и сообщила, что немного задержусь на работе.

– Мы решили продолжить разговор дома, – сказала мне Ольга Сергеевна. – Не сидеть же тебе из-за нас в ломбарде до утра. Мы и так тебя задержали.

Мне хотелось спросить, у кого дома они собираются разговаривать, но я сдержалась и просто кивнула. Эти двое были бледны и выглядели очень уставшими.

– Если хотите, можете завтра на работу не приходить, – сказала я Чарской. – С бухгалтерией я разберусь сама.

– Спасибо, – серьезно ответила она. – Идем, Коля. Нас ждет такси.

Митрофанов взял ее под руку, ласково мне улыбнулся, и они неторопливо вышли на улицу.