– Мой дорогой юный друг, – возвестил старик Время, ласково кладя ладонь мне на плечо, – вы бесконечно молоды.

Тогда я оглянулся, сидя за столом, и увидел, что он стоит у меня за спиной.

Правда, я и так догадывался или чувствовал, по крайней мере последние полчаса, что он где-то рядом.

Вам, дорогой читатель, я убежден, не раз доводилось испытывать это странное ощущение, будто рядом стоит кто-то невидимый, особенно в темной комнате с едва теплящимся камином, когда за окном глухая ночь и гудит басовито октябрьский ветер… Вот тогда-то через тонкую завесу, которую мы зовем Действительностью, и заглядывает в наше дремлющее сознание Невидимый мир.

Было у вас такое? Я уверен, что было. Можете не рассказывать. Стоп-стоп. Меня не интересует странное предчувствие, посетившее вас в тот вечер, когда тетушка Элиза сломала ногу. Оставьте свои воспоминания при себе. Я хочу поделиться своими.

– Вы ошибаетесь, мой дорогой юный друг, – повторил старик Время. – Глубоко ошибаетесь.

– Юный друг? – Как всегда, в таких случаях цепляешься за самую несущественную деталь. – Почему юный?

– Прошу прощения, – мягко ответил старик. Он вообще отличался мягкостью манер, дедушка Время. – Глаза подводят. Я спервоначалу решил, что вам и сотни нет.

– И сотни? – задохнулся я. – Конечно, нет!

– Еще раз прошу меня извинить, – смутился Время. – Память тоже никудышная. Забыл. Вы ведь теперь этот рубеж редко перешагиваете. Жизнь у вас такая короткая стала.

Он горестно вздохнул. От стоявшей у меня за спиной фигуры веяло древностью и мраком, но я даже не обернулся. Не было нужды. Я видел его внутренним ясным взором, поскольку у каждого человека имеется врожденное представление о незримом облике старика Время.

Я слушал его бормотание у себя над ухом: «Короткая, такая короткая, какая же короткая у вас жизнь…» – пока оно не слилось с тиканьем часов где-то в глубине притихшего дома.

И тут мне вспомнились его слова.

– Откуда вы знаете, что я ошибаюсь? – спросил я. – И откуда вам известно, о чем я думал?

– Вы говорили вслух, – ответил старик Время. – Но это не имеет значения. Вы сказали, что Рождество себя изжило.

– Да, – не стал отпираться я. – Так и сказал.

– А почему вы так решили? – поинтересовался он, склоняясь, как мне показалось, еще ниже над моим плечом.

– Понимаете, дело вот в чем. Я сижу тут битый час, хотя уже далеко за полночь, высасываю из пальца сюжет для рождественского рассказа. И никак. В наши жуткие времена это просто бессмысленно.

– Рождественский рассказ?

– Ну да. Понимаете ли, дедушка Время, – разъяснил я по дурацкой привычке нашего брата все время кого-нибудь просвещать, – все рождественские материалы – рассказы, анекдоты, рисунки – делаются загодя, в октябре.

Я думал его удивить, но просчитался.

– Надо же! Только в октябре! Какой аврал… Вот, помнится, в Древнем Египте – так он у вас называется? – к Рождеству начинали готовиться года за два – за три. Пока все принадлежности достанут, пока иероглифы вырежут…

– За два-три года?! – не поверил я.

– Это еще что, – фыркнул старик Время. – В Вавилоне рождественские истории заготавливали – глиняные, знаете ли, таблички обжигали в печах – за целое солнечное затмение до Рождества. Утверждали, если не ошибаюсь, что так народу привычнее.

– Египет? – усомнился я. – Вавилон? Но, дедушка Время, откуда там Рождество? Мне казалось…

– Мальчик мой, – перебил он суровым тоном, – неужели тебе неизвестно, что Рождество существовало всегда?

Я промолчал. Старик Время перебрался поближе к камину и застыл там, опираясь на каминную полку. Завитки дыма от догорающего огня сливались с очертаниями его расплывчатой фигуры.

Наконец он прервал молчание:

– Что же случилось с Рождеством?

– А случилось то, что вся его романтика, радость и красота исчезли, растоптанные алчностью наживы и ужасами войны. Хоть мне действительно нет и ста, я с легкостью, как и любой из нас, могу вообразить, каким было Рождество в старые добрые времена столетней давности: сказочные старинные домики в густом ельнике, отблески мерцающих свечей на снегу, внутри уют и тепло, в очаге пылает огонь, вокруг собралась веселая толпа гостей, и дети с горящими от восторга глазами ждут появления Санта-Клауса в красно-белом одеянии с опушкой из ваты и раздачи подарков из-под нарядно украшенной елки. Я все вижу так ясно, словно это было вчера.

– Это и было буквально вчера, – откликнулся старик Время, размякая от воспоминаний о минувшем. – Помню как сейчас.

– Да, – продолжал я, – вот это было Рождество. Верните мне те дни, полные доброго веселья, со старыми дилижансами, островерхими крышами маленьких гостиниц, горячим глинтвейном, святочными играми и нарядной елкой, – тогда я снова поверю в Рождество и даже, пожалуй, в самого Санта-Клауса.

– Поверите? – негромко переспросил старик Вре-мя. – Так за чем же дело стало? Он как раз стоит у вас под окном.

– Под окном? – изумился я. – Почему же он не зайдет?

– Боится. Напуган и не осмеливается войти без приглашения. Можно мне его позвать?

Я дал согласие, и старик Время, подойдя к окну, махнул рукой кому-то в темноте. Потом на лестнице послышались шаги, неуклюжие и робкие. И вот в дверях возник силуэт – Санта-Клаус собственной персоной. Он смущенно топтался на месте с нерешительным видом.

Как же он изменился!

Его образ с детства был у меня перед глазами, как и образ старика Время. Все его знают – или знавали когда-то: веселый пузан с толстым шарфом на шее и мешком подарков за спиной, с веселыми искорками в глазах и румянцем, который дарят лишь снегопады и проказливый северный ветер. А ведь было же время, не такое уж давнее, когда от одного звяканья колокольчика на его санях теплело на сердце и веселее бежала кровь по жилам.

А теперь он стал совсем другим.

Весь мокрый и в грязи, как будто за три прошедших года ни в одном доме он не смог найти приюта. Старый красный свитер висит лохмотьями, шарф размотался и протерся до дыр.

Мешок с подарками отсырел и зияет прорехами, сквозь которые просматриваются расползшиеся картонные коробки. Судя по их виду, некоторые он так и таскал с собой все три года.

Но больше всего меня поразила перемена в его лице. Исчезли бодрая уверенность и задор. Пропала улыбка, сиявшая в ответ на радостные взгляды бесчисленных детей, водивших хороводы вокруг несметного числа рождественских елок. Теперь он смотрел робко и настороженно, будто извиняясь, как скиталец, который долго и безуспешно ищет приюта, – такой отпечаток накладывает наш жестокий мир на лица изгоев.

Санта-Клаус мялся в нерешительности у меня на пороге, неловко теребя в руках свой потрепанный колпак.

– Позволите войти? – Он умоляюще поглядел на старика Время.

– Заходи, – разрешил Время и повернулся ко мне. – Темно тут у вас. Зажгите свет. Он привык к морю ярких огней. А его уже три года заставляют дрожать в темноте.

Комнату залил ослепительный свет, и жмущаяся в дверях фигура показалась еще более жалкой.

Санта-Клаус опасливо переступил через порог. И тут же замер, отдернув ногу.

– Пол заминирован? – спросил он.

– Нет-нет, – успокоил его Время, поясняя мне приглушенным шепотом: – Боится. Подорвался на мине в ничейной полосе между окопами в Рождество 1914 года. С тех пор нервы шалят.

– Можно положить игрушки вот сюда, на пулемет? – робко поинтересовался Санта. – Чтобы не промокли.

– Это не пулемет, – развеял его опасения Время. – Смотри, это всего-навсего стопка книг на диване. – Из пулемета в него целились на варшавской улице, – шепнул он мне. – С тех пор они ему повсюду мерещатся.

– Все хорошо, Санта-Клаус, – нарочито бодрым тоном возвестил я, мешая угли в камине, чтобы пламя запылало повеселее. – Здесь нет ни пулеметов, ни минных полей. Это всего лишь жилище бедного писателя.

– Писателя? – Санта склонился в робком поклоне, и потрепанный колпак почти коснулся пола. – Вы, часом, не Ганс Христиан Андерсен?

– Не сказал бы.

– Тогда наверняка не менее великий писатель, – настаивал старик с учтивостью, идущей из далеких святочных дней его северной родины. – Мир многим обязан своим великим книгам. Самые великие я всегда ношу с собой. Вот… – Он принялся рыться среди отсыревших и разлезшихся коробок и свертков в мешке. – Смотрите! «Дом, который построил Джек» – отличная, очень глубокая вещь, сэр, а вот «Гензель и Гретель»… Примете ее в подарок, сэр? Скромный, но все же подарок. Когда-то я дарил эту книгу тысячами экземпляров на каждое Рождество. А теперь она, кажется, никому не нужна.

Он умоляюще посмотрел на Время, как слабый глядит на сильного в поисках поддержки и участия.

– Никому она не нужна, – повторил он, и на глаза его навернулись слезы. – Почему? Неужели люди забыли, как переживали за деток, потерявшихся в лесу?

– Люди, – со вздохом пробормотал Время себе под нос, – сейчас и сами блуждают в трех соснах. – Однако к Санте он обратился преувеличенно бодро: – Ну что же ты, дружище Санта? Не падай духом. Вот, садись сюда, в самое большое кресло, вот сюда, к огню. Давай мы его раскочегарим, подбросим дровишек. Послушай, дружище, как поет ветер за окном, – почти настоящий рождественский ветер, а? Озорной и бесшабашный, хоть и повидал много черных дел на белом свете.

Старик Санта устроился в кресле и протянул руки к огню. Что-то от прежнего добродушного весельчака мелькнуло в чертах бродяги, пригревшегося у камина.

– Как хорошо… – пробормотал он. – Я совсем продрог, сэр, промерз до костей. Раньше со мной такого никогда не было. Даже под самым пронизывающим ветром мир окутывал меня теплом. Почему же теперь стало по-другому?

– Видите, – прошептал мне на ухо Время, – как он сломлен и унижен? Неужели вы его не выручите?

– Я бы с радостью. Если смогу.

– Все могут, – ответил старик Время. – Любой из нас.

Санта-Клаус посмотрел на меня вопросительно, однако в его взгляде мелькнул отголосок прежнего задора.

– А у вас не найдется, – застенчиво спросил он, – шнапсу?

– Шнапсу?

– Да-да, шнапсу. Хлопну стаканчик за ваше здоровье, и на сердце авось потеплеет.

– А, – догадался я. – Вы хотите выпить?

– Единственная его слабость, – пояснил вполголоса Время, – если это можно назвать слабостью. Не осуждайте его. Он с ней свыкся за столетия. Лучше действительно угостите, если у вас есть чем.

– Немного есть, держу на случай простуды, – неохотно признался я.

– Вот как, – прицокнул языком старик Время, и на его призрачном лице мелькнула тень лукавой улыбки. – На случай простуды? В древнем Вавилоне то же самое говорили. Давайте я ему налью. Пей, Санта, пей!

Приятно было смотреть, как он причмокивает губами, допив стакан до дна по старому норвежскому обычаю.

И еще приятнее было видеть, как возле жаркого камина от блаженного тепла, разливающегося по всем жилам, светлеет постепенно лицо Санты и возвращается к нему прежняя бодрость духа.

Он оглянулся вокруг с просыпающимся интересом.

– Уютная у вас комната. Лучше не придумаешь, сэр, чем когда снаружи завывает ветер, а внутри пылает огонь.

И тут его взгляд упал на каминную полку, где среди разбросанных книг и курительных трубок затесалась игрушечная лошадка.

– О! – воодушевился Санта. – В доме есть дети!

– Ребенок, – поправил я. – Самый чудесный мальчишка на свете.

– Даже не сомневаюсь! – радостно воскликнул Санта, заливаясь веселым смехом, от которого светлело на душе. – Боже милостивый, они все чудо. Все, кого я видел, все до единого – и абсолютно по праву – самые чудесные ребята в мире. А сколько ему лет? Два с половиной без двух месяцев и недели? Самый замечательный возраст, да? Лучшего и пожелать нельзя? У них у всех так!

И старик затряс седыми кудрями, снова заходясь добродушным хохотом.

– Но погодите-ка! – вдруг заметил он. – Лошадка-то сломана. Ох ты, задняя нога совсем отвалилась. Непорядок.

Он уложил лошадку на колени и принялся чинить. Пальцы его так и мелькали, проворные, несмотря на почтенный возраст.

– Время! – позвал он, и в его голосе послышались властные нотки. – Подайте-ка мне вон тот обрывок бечевки. Да, вот этот. Прижмите пальцем узел. Так! Теперь капельку воска. Что? Нет воска? Как плохо нынче с домашними припасами. Как же, сэр, вы чините игрушки без воска? Ну вот, теперь она хотя бы держится на четырех ногах.

Я принялся робко благодарить.

Но Санта-Клаус отмахнулся:

– Пустяки, не стоит. В этом моя жизнь. Может, мальчугану и книжка пригодится? Они у меня тут, в мешке. Вот, сэр, «Джек и бобовый стебель» – глубочайшая вещь. Сам до сих пор перечитываю. Отсырела-то как… Сэр, умоляю, позвольте мне высушить книги у вашего камина.

– Охотно позволю. Да, истрепались и отсырели они изрядно.

Санта-Клаус, привстав из кресла, принялся рыться в потрепанных свертках и вытаскивать оттуда детские книги, покоробившиеся и размокшие под дождем и ветром.

– Истрепались и промокли… – бормотал он, снова грустнея. – Я носил их с собой все эти три года. Смотрите! Вот эти были для маленьких бельгийцев и сербов. Как думаете, может, еще удастся их вручить?

Время безмолвно покачал головой.

– Но теперь-то, а? Если их подсушить и подремонтировать? Видите, некоторые даже подписаны. Вот здесь, к примеру: «От папы с любовью!» Почему ее так и не вручили? Что это за разводы – дождь или слезы?

Склонившись над книжками, он дрожащими руками перелистывал страницы. А когда поднял глаза, в них заплескался прежний страх.

– Гром гремит! Слышите? Это выстрелы!

– Нет-нет, – успокоил я. – Все хорошо. Это просто машина проехала.

– Слышите? – не унимался он. – Вот опять, плач и крики.

– Нет-нет, ничего такого. Это просто ветер в кронах деревьев.

– Это плачут мои ребятишки! Я слышу их повсюду, их плач в каждом порыве ветра, они стоят у меня перед глазами, когда я бреду сквозь ночь и непогоду. Мои ребятишки – взорванные, погибающие в окопах, втоптанные в землю, – я слышу, как они стонут в госпиталях, как они взывают ко мне, такие, какими я их помню в детстве. Время, Время, – зарыдал он, умоляюще протягивая к нему руки, – верните мне моих ребятишек!

– Их гибель не напрасна, – мягко возразил Время.

Но Санта-Клаус только застонал в ответ:

– Верните мне моих деток!

И горестно ссутулился на груде книг и игрушек, обхватив голову руками.

– Видите? – спросил Время. – У него разрывается сердце. Неужели вы не попытаетесь ему помочь?

– Я бы с превеликой радостью. Но чем?

– Вот, – велел старик Время. – Слушайте.

Передо мной выросла его скорбная и суровая фигура, все такая же призрачная, хоть он и приблизился почти вплотную. Огонь в камине угас, а за окном занималась тусклая полоска зари.

– Прежний мир, к которому вы привыкли, – начал Время, – лежит в руинах. Но им – детям – об этом знать нельзя. Оградите их от жестокости, ужасов и ненависти, которая раздирает нынешний мир. Однажды он, – Время указал на горестно поникшего Санту, – поймет, что его дети, какими он их помнит, погибли не напрасно, что они пожертвовали собой во имя нового, лучшего мира для всего человечества, где о них будут хранить светлую память счастливые дети. Однако ныне живущих надо уберечь от злобы и ненависти, которые несет война. Они поймут и оценят потом. Не сейчас. Верните им веселое Рождество с его добротой и рождественскую благотворительность, и когда-нибудь снова наступит мир на земле и благоволение в человеках.

Он умолк. Его слова растворились во вздохах ветра.

Я поднял голову. Старик Время и Санта-Клаус исчезли. В камине теплился огонь, а за окном светало.

– Начнем, пожалуй, – пробормотал я. – Починим сломанную лошадку.