За столетия с гаком многое поменялось. Накапливался новый опыт. Оказалось, что крестьяне (надо ли говорить, что они в то время составляли большую часть населения Франции и Англии) способны играть значимую роль в истории. Народное ополчение стало огромной силой – благодаря стрелковому оружию и новым возможностям, которые дает мобилизация общества. К концу войны в армии стали возникать ростки нового мировоззрения. Защитники французских городов говорили: «Лучше умрем, чем станем англичанами». Это совсем не средневековое мышление. Оказывается, есть что-то помимо веры и вассалитета. Подданство, принадлежность к определенному государству, языку, нации. Патриотизм, а не только верность сюзерену. Нет, в финале Столетней войны Франция не превратилась в классическое «национальное государство». Но шаг в этом направлении был сделан. Роль государства стала важнее. Один из признаков этого процесса – появление регулярных армий, которые оказались действеннее феодальных дружин.

Короли Людовик XI и Эдуард IV в Пикиньи. Иллюстрация к детской книге. 1905

В сражениях и интригах Столетней войны выковывались новые правила большой политической игры. Дело не только в том, что, как принято считать, в тех битвах изжила себя рыцарская конница, которую уничтожали и ополченцы, и лучники. За сто лет стало ясно, что феодальное разобщение может привести к катастрофе. Не менее важно и другое. На фоне постоянных феодальных войн, втянувших в свою воронку значительную территорию – от Шотландии до границ с Испанией и Священной Римской империей, – мощный эффект произвели крестьянские выступления. Подавленные, но непобежденные. И феодалы, и церковь были вынуждены сдерживать свои притязания, опасаясь новых восстаний. Ну а Франция обрела национальную героиню – орлеанскую деву Жанну. Легенда о ней шире и объемнее любой исторической правды. На таких преданиях держится французская культура.

Бенджамин Уэст. Эдуард III пересекает Сомму. 1788