Ожидание

(монолог женщины)

М. Т.

Вот ведь как!

                  Явилась первой,

Надо было опоздать,

где-нибудь в сторонке встать…

Что поделать —

сдали нервы…

Шла —

          как будто на экзамен,

с пятницы считала дни…

как же:

«Встреча под часами»!

Под часами.

Вот они.

А его на месте нет…

(Как некстати нервы сдали!)

Ну еще бы! —

                    На свиданье

не была я

столько лет!..

Даже страшно подсчитать…

Что ж я:

           рада иль не рада?

Там увидим…

Только надо,

надо было опоздать!..

Дура!

       Сделала прическу,

влезла в новое пальто,

торопилась,

                как девчонка.

Прибежала…

Дальше что?

Современная женщина,

                                 современная женщина,

Суетою замотана,

                         но, как прежде, божественна.

Пусть немного усталая,

                                 но, как прежде – прекрасная.

До конца непонятная,

только сердцу подвластная.

Современная женщина,

                                 современная женщина, – то грустна и задумчива,

                             то светла и торжественна.

Доказать ее слабости,

                              побороть ее в дерзости —

зря мужчины стараются,

понапрасну надеются!

Хоть не хвастает силою,

                                 но на ней – тем не менее —

и заботы служебные,

                             и заботы семейные.

Все на свете познавшая,

                                  все невзгоды прошедшая,

остается загадкою

современная женщина.

Ромео моего

пока что

            не заметно.

Что ж,

         подождем его.

Я очень

современна!..

Порой берет тоска,

ведь нужно быть, к примеру,

кокетливой

(слегка!)

и неприступной

(в меру!).

Все

     успеваешь ты:

казаться беззаботной,

и покупать

               цветы —

себе,

идя с работы.

Самой себе

                стирать,

себе готовить ужин,

квартиру убирать

с усердием ненужным.

Подруге позвонить,

замужней и счастливой, —

и очень мудрой

                      слыть,

быть

очень терпеливой.

Выслушивать слова

и повторять, не споря:

«Конечно,

ты права!

Мужья —

              сплошное горе…»

И трубку положить

спокойно и устало.

И, зубы стиснув,

                       жить

во что бы то ни стало!

И маяться одной,

забытой,

            как растенье.

И ждать

очередной —

проклятый! —

день рожденья…

И в зеркало смотреть.

И все морщины

                      видеть.

И вновь себя

жалеть.

А чаще —

ненавидеть!..

Нести

        свою печаль.

Играть с судьбою

в прятки.

И плакать по ночам.

А утром

быть в порядке.

Являться в институт

и злиться без причины…

Ну,

    вот они идут —

по улице —

мужчины!

Красавцы на подбор

с достоинством

спесивым.

Самодовольный пол,

считающийся

                   сильным.

Как равнодушны

                        вы!

И как же вы

                 противны,

изнеженные

львы!

Потасканные

тигры!

Глядящие

             людьми,

стареющие телом…

Да где он,

             черт возьми?!

И в самом деле,

где он?..

Скорая помощь —

                           по городу, словно по полю

голос вселенской беды,

                                будто флаг, вознеся.

(Господи,

может быть, что-то случилось

                                          с тобою?!)

Улица вся обернулась.

И замерла вся.

Воплем тугим

                   переполнены сердце и память.

Он оглушает:

Успеть бы!

              Успеть бы!

                             Успеть!..

Вновь с телефонного диска

                                      срывается палец.

Скорая помощь

пронзает застывший проспект…

Мир озирается.

Просит любовь о спасенье.

И —

      до сих пор неподвластны толпе докторов, —

рушатся

самые прочные дружбы

и семьи.

А у певицы —

                    горлом не песня,

                                            а кровь!

Голос несчастья над городом мечется снова…

Странно, что в эти минуты,

всему вопреки,

веришь

в извечную помощь

                            тихого слова.

В скорую помощь

                         протянутой доброй руки.

Ну, приди же,

                   любимый!

                                 Приди!

Одинокой мне быть

запрети.

Приходи, прошу,

                        приходи.

За собой меня

поведи…

Стрелки глупые торопя,

не придумывая ничего,

я уже простила

                     тебя —

повелителя своего.

Все обычно

                в моей мечте.

Я желаю —

                совсем не вдруг —

быть распятою

на кресте

осторожных и сильных

                                 рук.

Чтобы стало нам горячо,

а потом —

еще горячей!..

И уткнуться

                 в твое плечо.

И проснуться —

                       на этом плече.

Вот видишь,

                  тебя и любимым

                                          назвать я успела!

Не надо бы —

сразу…

Ведь лучше —

                    когда постепенно.

Ведь лучше – потом,

лучше – после…

Любимый, послушай,

ведь лучше…

Но где я найду

                     это самое «лучше»?!

О, если бы знал ты, любимый,

                                       как страшно и дико

давать о себе объявленье в газету:

«Блондинка,

вполне симпатичная,

добрая,

среднего роста…

Ее интересы:

                  домашний уют и природа.

Имеет профессию.

Ищет надежного друга…»

О, если бы знал ты,

как все это пошло!

                          И – трудно…

Порой, в темноте,

рассуждаю я очень спокойно:

пройдет одиночество это,

                                    наступит – другое.

Настанет пора,

и закружатся

                  листья из меди.

В окошко мое постучит

одиночество

смерти.

Нет, я не пугаюсь.

Я знаю,

           что время жестоко.

Я все понимаю.

И все принимаю.

Но только

тому одиночеству

                        я не желаю

                                       сдаваться!

Хочу быть

любимой!

Живою хочу

                  оставаться.

Смеюсь над другими,

                           и радуюсь дням и рассветам.

И – делаю глупости!

И – не жалею об этом.

Дышу и надеюсь…

О господи,

                как это больно!

Ты видишь, любимый:

я вот она —

                 вся пред тобою.

Слова мне скажи!..

                           Ну, пожалуйста.

Нет больше мочи!..

Чтоб – только не молча,

не молча.

Чтоб только —

                     не молча!..

Слова говори мне,

                          слова говори мне —

любые!

Какие захочешь,

чтоб только – не молча,

                                   любимый!

Слова говори мне.

Без этого радость —

                             не в радость…

Скажи,

          что со мной хорошо.

И что я тебе нравлюсь.

Скажи,

          что ты любишь меня.

Притворись на мгновенье!..

Соври,

          что меня не забудешь.

Соври,

я поверю.

А может, просто

                       плюнуть и уйти?

И пусть

его

терзают угрызенья!..

(Ну-ну,

          шути, родимая, шути!

Нашла ты славный повод

                                    для веселья.)

Останусь,

              чтобы волю испытать!..

Еще немного подождем.

Помедлим…

Ведь женщины

                     давно привыкли ждать.

Чего-чего,

а это мы умеем…

Птицы спрятаться

                          догадаются

и от снега укроются…

Одинокими

                не рождаются.

Ими после

становятся.

Ветры зимние

                    вдаль уносятся

и назад возвращаются.

Почему,

           зачем,

                    одиночество,

ты со мной

не прощаешься?

Пусть мне холодно

                           и невесело —

все стерплю,

что положено…

Одиночество,

                   ты – профессия

до безумия сложная!

Ночь пустынная.

                        Слезы затемно.

Тишина безответная…

Одиночество —

                      наказание.

А за что —

я не ведаю…

Ночь окончится.

                       Боль останется.

День

с начала закрутится…

Одинокими

                 не рождаются.

Одиночеству

учатся.

Ну, приди же,

                   любимый!

                                 Приди!

Одинокой мне быть

запрети.

За собой меня

поведи.

Приходи, прошу,

                        приходи!

Задохнувшись,

                    к себе прижми

и на счастье,

и на беду…

Если хочешь —

                      замуж возьми.

А не хочешь —

и так пойду.

Слово то какое: «замуж» —

сладкий дым.

Лишь бы он пришел,

                              а там уж

поглядим.

Пусть негусто

                    в смысле денег

у него, —

приголубим,

                  приоденем, —

ничего!

Лишь бы дом мой,

                          дом постылый,

не был пуст.

Пусть придет —

                      большой и сильный, —

курит пусть!

Спорит,

           ежели охота.

Пусть храпит!..

Так спокойно,

                    если кто-то

рядом

спит…

Хорошо бы

                пил не очень.

И любил,

хоть немножечко!..

А, впрочем,

лишь бы

был…

Без него сейчас мне точно

нет житья!..

Да зачем я так?!

Да что же,

что же

         я?!

Черт с тобой!

                   Не приходи!

Вспоминать —

и то противно…

Сгинь!

         Исчезни!

                     Пропади!

Я-то

нюни распустила…

Не желаю подбирать

со стола

            чужие крохи.

Если вновь захочешь врать,

ври

уже другой дурехе!..

Ишь,

       нашелся эталон!

Я в гробу таких

видала!

Тоже мне

             Ален Делон

поселкового масштаба.

Бабник!

Только и всего!

Трус!

Теперь я точно знаю…

Он решил,

               что на него

я

свободу

променяю?!

Думал:

         баба влюблена!..

Что?

Не вышло?

Ешьте сами!

Вашей милости цена —

Три копейки

на базаре.

Я везде таких

                   найду.

Десять штук

на каждый вечер…

Не звони —

                 не подойду!

А напишешь, не отвечу…

Как без тебя?

                   Как?..

Был ты

синицей в руках.

Что без тебя

                  я?

Словно земля

ничья.

Стонет моя

боль.

Я бы пошла

                 за тобой!

Шла бы,

            закрыв глаза,

тихая,

как слеза…

Мне без тебя

                   как?

Птицей стать

в облаках?

Реять

        в ночной темноте?

Крылья уже

не те…

Злую печаль

                  пью.

Злюсь на судьбу

свою.

Вижу

       ее свет…

Есть ты там

или нет?

Мечется

           мой

                 крик!

Он от других

скрыт.

Боль

       отдается в висках:

Как без тебя?

Как?

Стану

верной женою.

Не пройди стороною, —

буду

верной женою.

Над судьбой

                 и над домом

стану

солнышком добрым,

над судьбой

                 и над домом.

Хочешь —

              буду сестрою.

От несчастий прикрою,

хочешь —

              буду сестрою.

Скажешь —

       буду рабыней,

Если только любимой,

то могу —

и рабыней.

Кто может чуду приказать:

                                     «Свершись!» —

от собственного крика

холодея?..

Мне кажется:

                   я жду

                          уже всю жизнь.

Мне кажется:

                  я жду

                          почти с рожденья.

Я буду ждать

                  до самого конца!

Я буду ждать

                  за смертью

                                  и за далью!

Во мне стучат

сестер моих

                сердца.

Сестер по жизни

и по ожиданью.

В этот час

              миллионы моих незнакомых сестер,

ничего не сказав,

никому и ни в чем не покаясь,

ожидают мгновенья

                            взойти

                                      на высокий костер,

на костер настоящей любви,

и – сгореть,

                 улыбаясь.

В этот час мои сестры

                               на гребне такой высоты

простирая в бессмертье

                                 зовущие

                                            нежные руки,

ждут любимых своих

под часами

                всесильной мечты.

Под часами судьбы.

Под часами

                 надежды и муки…

В этом взрывчатом мире

                                   забытой уже

                                                     тишины,

где над всеми

бессонное время

                        летит безучастно,

не придется вам пусть никогда

ждать любимых

с войны!

Не придется вам пусть никогда

ждать любимых

напрасно!

Рядом с бронзой царей,

                                 разжиревших

                                                    на лжи и крови,

рядом с бронзой героев,

                               рискнувших собой в одночасье,

должен выситься памятник

Женщине,

ждущей любви!

Светлый памятник Женщине,

ждущей

           обычного счастья…

Вновь приходит зима

                              в круговерти метелей и стуж.

Вновь для звезд и снежинок

                                       распахнуто небо ночное…

Все равно я дождусь!

Обязательно

                 счастья дождусь!

И хочу, чтобы вы

в это верили

вместе со мною.

…Ну, приди же,

любимый!

Приди!

Двести десять шагов

Лирическое отступление о школьных оценках

Память

          за прошлое держится цепко,

то прибывает,

то убывает…

В школе

            когда-то

                        были оценки

две:

«успевает»

и «не успевает»…

Мир из бетона.

                      Мир из железа.

Аэродромный

             разбойничий рокот…

Не успеваю

довериться лесу.

Птицу послушать.

Ветку потрогать…

Разочаровываюсь.

                          Увлекаюсь.

Липкий мотив

про себя напеваю.

Снова куда-то

                    бегу,

                           задыхаясь!

Не успеваю,

Не успеваю…

Время жалею.

                    Недели мусолю.

С кем-то

       о чем-то

             бессмысленно спорю.

Вижу

все больше вечерние

                             зори.

Утренних зорь

я почти что не помню…

В душном вагоне —

                            будто в горниле.

В дом возвращаюсь.

                              Дверь открываю.

Книги

квартиру

заполонили.

Я прочитать их

                     не успеваю!..

Снова ползу

                 в бесконечную гору,

злюсь

и от встречного ветра

                               немею.

Надо б, наверное,

                         жить

                                по-другому!

Но по-другому

я не умею…

Сильным бываю.

                        Слабым бываю.

Школьного друга

нежданно встречаю.

«Здравствуй!

Ну как ты?..»

И —

не успеваю

вслушаться

                в то, что он мне

                                        отвечает…

Керчь и Калькутта,

Волга и Висла.

То улетаю,

               то отплываю.

Надо бы,

надо бы остановиться!

Не успеваю.

Не успеваю…

Знаю,

        что скоро метели

                                подуют.

От непонятной хандры

изнываю…

Надо бы

       попросту сесть и подумать!

Надо бы…

Надо бы…

Не успеваю!

Снова меняю

                   версты

                             на мили.

По телефону

Москву вызываю…

Женщину,

              самую лучшую

                                   в мире,

сделать счастливой

не успеваю!..

Отодвигаю

               и планы, и сроки.

Слушаю притчи

                       о долготерпенье.

А написать

свои главные строки

не успеваю!

И вряд ли успею…

Как протодьякон

                        в праздничной церкви,

голос

единственный

надрываю…

Я бы, конечно,

                     исправил оценки!..

Не успеваю.

Не успеваю.

Шаги

Все, что угодно,

                       может еще

                                       судьба напророчить:

от неожиданной тишины

до грома внезапнейшего…

Дай мне

уверенности твоей,

                           Красная площадь!

И помоги мне

себя отыскать —

завтрашнего…

Главная площадь,

ты поддержи,

                   выслушай,

                                  вывези…

На запотевшей брусчатке

                                    один

                                           молча стою.

Крутые зубцы на Кремлевской стене —

будто шлемы

                  витязей.

И Спасская башня —

правофланговым

                        в этом строю…

Скоро на башне,

в часах городских и домашних

                                           размножась,

пересчитав скрупулезно

                                 вереницу минут и секунд,

стрелки курантов

сойдутся,

             как лезвия ножниц,

и безвозвратно прожитый мной

час

отстригут.

Прожитый час

                     жизни моей.

Час без названья.

Бывшее время,

в котором осталось

                           мое «помоги!..».

В это мгновенье,

                       как молотом по наковальне,

хлестко и гулко

вдруг зазвучали

шаги!..

Грохот сердца.

                    Квадратных плечей разворот.

Каждый час

пред глазами друзей и врагов

начинаются

                прямо от Спасских ворот

эти —

памятные —

двести десять шагов…

(Это я потом

                  шаги подсчитал.

А тогда в ночи

                    стоял – оглушен.

А тогда в ночи

                     я ответа

                                ждал.

И остаток века

над миром

               шел…

Это я потом

                 шаги подсчитал.

Приходил сюда

наяву и во сне.

Будто что-то

                  заранее

                             загадал,

что-то самое

необходимое мне…

Я глядел в глубину

                           огромной стены,

будто в темное море

                             без берегов.

Веря в то,

что соединиться должны

время жизни моей

и время

           шагов!..)

Грохот сердца.

                    И высохших губ немота.

Двести десять шагов

до знакомых дверей,

до того —

              опаленного славой —

                                             поста,

молчаливого входа

в его Мавзолей…

Под холодною дымкой,

                                 плывущей с реки,

и торжественной дрожью

                                 примкнутых штыков,

по планете,

вбивая гранит

                    каблуки, —

Двести десять

                   весомых

                               державных шагов!

Имена

Когда Москва

                    бросается в сны —

вчерашний день воскрешать,

на траурных плитах

                            Кремлевской стены

начинают

буквы мерцать.

Начинает светиться,

                             будто заря,

алфавит

от «А» до «Я».

Азбука

         яростного бытия.

Азбука Октября…

Кто смерти

                хотел?

Никто не хотел.

Кто пулю

             искал?

Никто не искал.

А ветер

           над общей судьбою

                                       гудел.

На длинной стене

имена высекал.

На груди стены

                      имена

полыхают,

как ордена!..

Каждое имя

                 в ночи горит

своим

особым огнем…

Дзержинский.

Гагарин.

Куйбышев.

Рид.

Чкалов.

Жуков.

Артем…

Их много.

Всех их

          не перечесть.

Их много.

              Куда ни взгляни…

Но если бы,

                 если бы только здесь!

Если бы

только они!

А то —

          повсюду!

И голос дрожит.

И я закрываю глаза.

Помнить об этом

                         труднее, чем жить.

Не помнить об этом —

нельзя!..

Последнюю зависть к живым затая,

лежат,

как во мгле полыньи,

твои,

       Революция,

                        сыновья —

любимые дети твои.

В поющих песках

                         и в молчащих снегах,

в медлительном шелесте трав.

У сонных колодцев,

                            в немых сквозняках

пронизанных солнцем

дубрав.

Там,

      где тоскуют перепела,

там,

где почти на весу

легкая

         утренняя пчела

пьет из цветка

росу.

Где клены

               околицу сторожат

и кукушка

пророчит свое…

В безбрежной планете

                               солдаты лежат,

изнутри

согревая

ее…

Они —

фундамент.

Начало начал.

Вслушиваясь в тишину,

держат они

               на своих плечах

эту стену

и эту страну.

Единственным знаменем

                                   осенены, —

гордость

и боль моя…

Пылает

          на плитах Кремлевской стены

алфавит

от «А» до «Я»…

И, задохнувшись,

                         я говорю:

Отныне —

               и каждый день —

по этому

каменному

               букварю

я бы учил

детей!

Нет, не по буквам,

                          не по складам,

а по этим жизням

учил!

Я бы им

           главное передал.

Вечное

поручил…

Мы мало живем.

Но живем

              не зря!..

Веет ветер

               с Москвы-реки.

Пред лицом

гранитного букваря

караул

         чеканит

                    шаги.

Историческое отступление о крыльях

Мужичонка-лиходей —

                                 рожа варежкой —

дня двадцатого апреля

                                года давнего

закричал вовсю

                      в Кремле,

                                    на Ивановской,

дескать,

«Дело у него Государево!!.».

Кто таков?

Почто вопит?

Во что верует?

Отчего в глаза стрельцам

                                   глядит без робости?

Вор не вор,

                однако кто его ведает…

А за крик

держи ответ

                 по всей строгости!..

Мужичка того

                    недремлющая стража взяла.

На расспросе

объявил этот странный тать,

что клянется смастерить

                                   два великих крыла

и на оных,

               аки птица,

будет в небе летать…

Подземелье.

Стол дубовый.

И стена

           на три крюка.

По стене плывут, качаясь,

                                     тени страшные.

Сам боярин Троекуров

                                у смутьяна-мужика,

бородою тряся,

грозно спрашивали:

– Что творишь, холоп?..

– Не худое творю…

– Значит, хочешь взлететь?..

– Даже очень хочу…

– Аки птица, говоришь?..

– Аки птица, говорю…

– Ну а как не взлетишь?..

– Непременно взлечу!..

…Был расспрашиван бахвал

                                        строгим способом,

шли от засветло расспросы

                                       и до затемно.

Дыбой гнули мужика,

а он упорствовал:

«Обязательно взлечу!..

Обязательно!!.»

Вдруг и взаправду полетит,

                                      мозгля крамольная?!

Вдруг понравится царю

                                 потеха знатная?!.

Призадумались боярин

и промолвили:

– Ладно!

Что тебе, холоп,

                       к работе

                                   надобно?

…Дали все, что просил

                                 для крылатых дел:

два куска холста,

                        драгоценной слюды,

прутьев ивовых,

                       на неделю еды.

(И подьячего,

чтоб смотрел-глядел…)

Необычное

                мужичок мастерил,

вострым ножиком

                          он холсты кромсал,

из белужьих жабр

                         хитрый клей варил,

прутья ивовые

                     в три ряда вязал.

От рассветной зари

                            до темных небес

Он работал и

                   не печалился.

Он старался – черт,

                             он смеялся – бес:

«Получается!..

Ой, получается!!.»

Слух прошел по Москве:

«Лихие дела!..

Мужичонка…

                   да чтоб мне с места не встать!..

Завтра в полдень, слышь? —

                                         два великих крыла…

На Ивановской…

                         аки птица летать…»

– Что творишь, холоп?..

– Не худое творю…

– Значит, хочешь взлететь?..

– Даже очень хочу…

– Аки птица, говоришь?..

– Аки птица, говорю…

– Ну а как не взлетишь?..

– Непременно взлечу!..

…Мужичонка-лиходей —

                                     рожа варежкою, —

появившись из ворот

                              скособоченных,

дня тридцатого апреля

                                на Ивановскую

вышел-вынес

                   два крыла перепончатых!

Были крылья угловатыми

                                    и мощными,

распахнулись —

всех зажмуриться

заставили.

Были тоненькими очень —

                                       да не морщили.

Были словно ледяными —

                                      да не таяли.

Отливали эти крылья

                              сияющие

то ли – кровушкою,

                             то ли – пожарами…

Сам боярин Троекуров

со товарищами

поглазеть на это чудо

                              пожаловали…

Крыльев радужных таких

                                    земля не видела.

И надел их мужик,

                           слегка важничая.

Вся Ивановская площадь

                                    шеи

                                          вытянула,

приготовилася ахнуть

                              вся Ивановская!..

Вот он крыльями взмахнул,

                                       сделал первый шаг.

Вот он чаще замахал,

                              от усердья взмок.

Вот на цыпочки встал, —

                                    да не взлеталось никак!

Вот он щеки надул, —

                                а взлететь не мог!..

Он и плакал,

             и молился,

                            и два раза отдыхал,

закатив глаза,

                    подпрыгивал по-заячьи.

Он поохивал,

                   присвистывал,

                                       он крыльями махал

и ногами семенил,

как в присядочке.

По земле стучали крылья,

                                 крест болтался на груди.

Обдавала пыль

                     вельможного боярина.

Мужику уже кричали:

«Ну чего же ты?

                       Лети!

Обещался, так взлетай,

                                 окаянина!..»

А когда он завопил:

                            «Да где ж ты, господи?!.» —

и купца задел крылом,

                                пробегаючи,

вся Ивановская площадь

                                   взвыла

                                             в хохоте,

так, что брызнули с крестов

стаи галочьи!..

А мужик упал на землю,

                                   как подрезали.

И не слышал он

                       ни хохота,

                                     ни карканья…

Сам

боярин Троекуров

                          не побрезговали:

подошли к мужичку

и в личность

                  харкнули.

И сказали так боярин:

«Будя!

Досыта

посмеялись…

                   А теперь давай похмуримся…

Батогами его!

Но чтоб —

               не дo смерти…

Чтоб денечка два пожил

                                  да помучился…»

Ой, взлетели батоги

                            посреди весны!

Вился каждый батожок

                              в небе

                                       пташкою…

И оттудова —

да поперек спины!

Поперек спины —

                           да все с оттяжкою!

Чтобы думал —

                      знал!

Чтобы впрок —

                      для всех!

Чтоб вокруг тебя

стало красненько!

Да с размахом —

                        а-ах!

Чтоб до сердца —

                         э-эх!

И еще раз —

                  о-ох!

И —

       полразика!..

– В землю смотришь, холоп?..

– В землю смотрю…

– Полетать хотел?..

– И теперь хочу…

– Аки птица, говорил?..

– Аки птица, говорю!..

– Ну а дальше как?..

– Непременно взлечу!..

…Мужичонка-лиходей —

                                    рожа варежкой, —

одичалых собак

                      пугая стонами,

в ночь промозглую

                           лежал на Ивановской,

будто черный крест —

руки в стороны.

Посредине государства,

                                 затаенного во мгле,

посреди берез

                    и зарослей смородинных,

на заплаканной,

                       залатанной,

                                       загадочной Земле

хлеборобов,

храбрецов

и юродивых.

Посреди иконных ликов

                                   и немыслимых личин,

бормотанья

и тоски неосознанной,

посреди пиров и пыток,

                                  пьяных песен и лучин

человек лежал ничком

в крови

           собственной.

Он лежал один,

                      и не было

                                    ни звезд, ни облаков.

Он лежал,

              широко глаза открывши…

И спина его горела

                            не от царских батогов, —

прорастали крылья в ней.

Крылья.

Крылышки.

Шаги

Скоро полночь.

                      Грохочут шаги в тишине…

Отражаясь от каменных стен и веков,

эхо памяти

медленно плещет во мне…

Двести десять шагов,

                              двести десять шагов…

Через все, что мы вынесли,

                                       превозмогли, —

двести десять шагов

непростого пути…

Вся история

нашей живучей

Земли —

предисловие

к этим

двумстам десяти!..

Двести десять шагов,

                              двести десять шагов.

Мимо долгой

бессонной

Кремлевской стены.

Сквозь безмолвье

             ушедших в легенду

                                        полков

и большую усталость

последней войны…

Память, память,

                       за собою

                                     позови

в те далекие,

промчавшиеся дни.

Ты друзей моих ушедших

                                    оживи,

а друзьям живущим

молодость верни.

Память, память,

ты же можешь!

                     Ты должна

на мгновенье

эти стрелки повернуть.

Я хочу не просто вспомнить

                                        имена.

Я хочу своим друзьям

                              в глаза взглянуть.

Посмотреть в глаза

и глаз не отвести.

Уставать,

             шагать

                      и снова уставать…

Дай мне воли

до конца тебя

                   нести.

Дай мне силы

ничего

         не забывать.

Труд

Пока в пространстве

                              кружится планета,

на ней,

пропахшей солнцем,

никогда

не будет дня,

                  чтоб не было

                                     рассвета,

не будет дня,

                  чтоб не было

                                     труда!..

Так было

в нашей жизни быстротечной:

пришел

           в победном реве

                                  медных труб,

взамен войны —

Великой и Отечественной —

Великий

и Отечественный

труд!..

Вся жизнь

               как будто начиналась снова

в бессонной чехарде

                             ночей и дней.

И это было легче ненамного,

чем на войне.

А иногда —

                трудней…

Великий труд,

                   когда забот по горло.

Огромный труд

                      всему наперекор…

Работа шла

не просто для прокорма,

а в общем-то

                  какой там был

                                      прокорм!

Кусок сырого

                   глинистого хлеба.

Вода

      из безымянного ручья.

И печи обгорелые —

до неба

торчащие

       над призраком жилья.

Такая память

             нас везде догонит.

Не веришь,

так пойди перепроверь:

два дома неразрушенных —

                                       на город!

Один мужик —

                      на восемь деревень!..

Расскажешь ли,

                      как, отпахав,

                                        отсеяв,

споткнулись мы

о новую беду

и как слезами

                    поливали землю

в том —

выжженном —

сорок шестом

                    году!

Как мышцы затвердевшие

                                      немели

и отдыха

не виделось вдали…

Мы выдержали.

Сдюжили.

Сумели.

В который раз

                     себя

                           превозмогли…

Свою страну,

                   свою судьбу врачуя,

мы

не копили силы про запас.

И не спасло нас

             никакое чудо.

А что спасло?

Да только он и спас —

Великий и Отечественный.

Только!

Помноженный на тысячи.

Один…

Пусть медленно,

пусть невозможно долго,

но праздник наш

                         поднялся из руин!

Поднялся праздник

и расправил

                 плечи.

Разросся,

подпирая облака…

Что ж,

завтра будет проще?

Будет легче?

Наоборот:

сложней

            наверняка!..

Уже сейчас —

совсем не для забавы —

заводим мы

                незряшный разговор:

какая магистраль

                        нас ждет

                                     за БАМом?

Где он лежит —

грядущий Самотлор?..

…Распахнуты сердца.

Открыты лица.

Тайга стоит

                уже в заре по грудь.

Стартует утро.

Царствует и длится

Великий труд.

                    Отечественный труд!

На стройках,

                  на полях

                              и на дорогах,

в столичном гуле,

в деревнях глухих,

на самых мудрых

                        синхрофазотронах

и в самых немудреных

                                мастерских!

Не надо

снисходительной гримасы

по поводу

«не той величины».

Ведь есть не только

                            БАМы и КамАЗы —

есть неизбывный

общий труд

страны!

Где без обид

                  несут свои заботы,

вершат

          свои нелегкие дела

обычные совхозы

и заводы,

которым нет ни славы,

                                ни числа.

Не слишком-то надеясь на везенье,

живет страна,

мечтая и терпя.

Слесарит,

              инженерит,

                              пашет землю.

И верит в жизнь.

И создает

              себя!

Труд

правит

миром!

Он пьянит,

                как брага!

Он объявляет:

                    все иль ничего!

А без него

любое знамя —

тряпка!

Любое слово без него —

мертво!

Великий

            от великого усилья,

вознесший над страной

                                  крыло свое!

Отечественный!

Ибо в нем —

                   Россия

и сестры

равноправные

ее!..

Пока в пространстве

                              кружится планета,

на ней —

пропахшей солнцем —

никогда

не будет дня,

                   чтоб не было

                                      рассвета!

Не будет дня,

                   чтоб не было

                                      труда!

Нелирическое отступление о дорогах

Все когда-нибудь

                         делают шаг

                                         за порог.

Жизнь у всех —

на дорогах бренных…

А мечтаю я

                о пятилетке дорог.

Не абстрактных.

Вполне конкретных…

Вы прислушайтесь:

души людские

                    томя,

в черноземах

                  и в глинистой жиже

стонут в голос,

воют,

ревут ревмя

на конкретных дорогах

                                 машины!

Даже если какая беда пришла,

то доехать

               в средине марта

от села одного

                     до другого села —

ни рессор не хватит,

ни мата!..

Понимаю,

               что очень огромна страна,

допускаю,

              что мы – не боги.

Знаю:

в слове «до-ро-га»

                          звенит цена, —

дорогие нынче

дороги!..

Ладно, дорого…

Что ж,

         нагрузили – вези.

Песни пой

себе в утешенье…

Ну а хлеб,

              лежащий

                           в целинной грязи!

Он —

дешевле?!

А далекие рейсы,

                        будто на приз

(«Доберется!..

Авось не утонет…»)?!

Разве долгий подвиг —

                                шоферский риск —

ничего

не стоит?!

А колдобины

                  на ежедневном пути

(чуть расслабишься —

треснет шея)…

А сама невозможность

                                проехать,

                                             пройти?!

Разве это —

дешевле?!

Не хочу, торопясь,

                          предвещать закон,

сгоряча

городить напраслину.

Но в Державе такой,

                             в Государстве таком

бездорожье —

уже безнравственно!

Это – факт!

И дело не в чьей-то

                             молве.

Я

намеренно не стихаю…

Не ищите поэзии

в данной главе!

Не считайте ее

                     стихами!..

Не стихи

пишу —

хриплым криком

кричу.

Не себе

           прошу —

для Отчизны

хочу.

Для нее —

               океанами стиснутой,

драгоценной,

одной,

единственной!

Для которой мы трудимся

                                     столько лет,

для которой

поем и печалимся…

Недоступного нет,

                          невозможного нет,

если только миром

навалимся!

Если только – с сердцем,

                                    с умом,

                                               с душой…

И Дорога наша

                      сквозь время,

та,

которая пишется

                        с буквы большой

станет

к нашим потомкам

добрее!..

Всей наивностью

                        этих спешащих строк,

всею ширью Земли,

всею далью

я мечтаю

             о пятилетке дорог, —

самой трудной мечтой

мечтаю…

За такое

            можно отдать и жизнь,

если это приблизит

сроки…

А сегодня, по-моему,

                              коммунизм

есть

Советская власть

плюс дороги!

Шаги

Небо темное

                  без берегов.

На стене

имена горят…

Двести десять

парадных

шагов!

Словно это и впрямь —

парад!

Необъявленный,

                       странный,

                                     ночной!..

Вижу:

выстроились войска,

озаренные

               круглой луной,

продирающейся

сквозь облака…

Я друзей отца

                    узнаю, —

вон они вдалеке стоят…

Впереди —

               в суровом строю —

сводный полк

Неизвестных солдат!..

Все

     пришли в эту ночь

                                сюда

отовсюду,

где шла война:

с ноздреватого

                     невского льда,

из-под Бреста

и Бородина!

С Даугавы,

                с Дона,

                           с Днепра,

кто – на лошади,

кто – пешком…

И безмолвным громом

                                 «Ура-а!..»

перекатывается

над полком!..

Мне тревожно,

                     холодно мне.

Ветер скорби

хлещет в ушах.

В потрясающей

тишине

государственный

                        слышен

                                   шаг!

И слова команды

слышны.

В небе

грустные марши

                       парят…

Появляются

                 из стены

принимающие

парад.

Командармы

                  далеких дней,

чашу

выпившие до дна.

Застывают

               возле камней,

там, где выбиты

их имена…

И молчат они.

И глядят.

Будто верят,

                 что скоро,

                                в ночи

к ним из молодости

прилетят

бесшабашные трубачи!..

Вспоминают

                  бойцов своих.

Снова чуют

цокот

подков…

Невесомые

               руки их —

у невидимых

козырьков.

Война

Было Училище.

Форма – на вырост

Стрельбы с утра.

                        Строевая – зазря.

Полугодичный

                     ускоренный выпуск.

И на петлице —

два кубаря…

Шел эшелон

                  по протяжной

                                      России,

шел на войну

                   сквозь мельканье берез.

«Мы разобьем их!..»

«Мы их осилим!..»

«Мы им докажем!..» —

                                гудел паровоз.

Станции,

             как новгородское вече.

Мир,

где клокочет людская беда.

Шел эшелон.

А навстречу,

                  навстречу —

лишь

санитарные поезда…

В глотку не лезла

                         горячая каша.

Полночь

была, как курок,

                       взведена…

«Мы разобьем их!..»

«Мы им докажем!..»

«Мы их осилим!..» —

                              шептал лейтенант.

В тамбуре,

Маясь на стрелках гремящих,

весь продуваемый

                         сквозняком,

он по дороге взрослел —

                                   этот мальчик —

тонкая шея,

уши торчком…

Только во сне,

оккупировав полку

в осатанелом

                  табачном дыму,

он забывал обо всем

ненадолго.

И улыбался.

Снилось ему

что-то распахнутое

                           и голубое.

Небо,

а может,

           морская волна…

«Танки!!»

И сразу истошное:

                          «К бою-у!..»

Так они встретились:

Он

и Война…

…Воздух наполнился громом,

                                          гуденьем.

Мир был изломан,

был искажен…

Это

     казалось ошибкой,

                                виденьем,

странным,

               чудовищным миражом…

Только виденье

не проходило:

следом за танками

                          у моста

пыльные парни

                      в серых мундирах

шли

и стреляли от живота!..

Дыбились шпалы!

Насыпь качалась!

Кроме пожара,

Не видно ни зги!

Будто бы это планета

                              кончалась

там,

где сейчас наступали

                              враги!

Будто ее становилось

                              все меньше!..

Ежась

от близких разрывов гранат, —

черный,

           растерянный,

                              онемевший, —

в жестком кювете

лежал лейтенант.

Мальчик

            лежал посредине России,

всех ее пашен,

                    дорог

                            и осин…

Что же ты, взводный?!

«Докажем!..»

«Осилим!..»

Вот он —

             фашист!

Докажи.

И осиль.

Вот он —

             фашист!

Оголтело и мощно

воет

его знаменитая

                     сталь…

Знаю,

что это почти невозможно!

Знаю, что страшно!

И все-таки

                встань!

Встань,

лейтенант!..

Слышишь,

               просят об этом,

вновь возникая

                      из небытия,

дом твой,

пронизанный солнечным светом,

Город.

Отечество.

Мама твоя…

Встань, лейтенант!

Заклинают просторы,

птицы и звери,

снега и цветы.

Нежная

           просит

                     девчонка,

с которой

так и не смог познакомиться

                                         ты!

Просит

          далекая средняя школа,

ставшая госпиталем

                            с сентября.

Встань!

Чемпионы двора по футболу

просят тебя —

                     своего вратаря!

Просит

          высокая звездная россыпь,

горы,

       излучина каждой реки!..

Маршал

приказывает

и просит:

«Встань, лейтенант!

                            Постарайся!

                                             Смоги…»

Глядя значительно и сурово,

Вместе с землею и морем

                                    скорбя,

просит об этом

крейсер «Аврора»!

Тельман

об этом просит

                     тебя!

Просят деревни,

                        пропахшие гарью.

Солнце,

           как колокол,

                             в небе гудит!

Просит из будущего

Гагарин!

Ты

    не поднимешься —

он

    не взлетит…

Просят

твои нерожденные дети.

Просит история…

И тогда

встал

       лейтенант.

И шагнул по планете,

выкрикнув не по уставу:

«Айда!!.»

Встал

и пошел на врага,

                              как вслепую.

(Сразу же сделалась влажной

                                         спина.)

Встал лейтенант!..

И наткнулся

                  на пулю.

Большую и твердую,

как стена…

Вздрогнул он,

             будто от зимнего ветра.

Падал он медленно,

                            как нараспев.

Падал он долго…

Упал он

           мгновенно.

Он даже выстрелить

не успел!

И для него наступила

                               сплошная

и бесконечная тишина…

Чем этот бой завершился —

не знаю.

Знаю,

        чем кончилась

                             эта война!..

Ждет он меня

за чертой неизбежной.

Он мне мерещится

                           ночью и днем —

худенький мальчик,

всего-то успевший

встать

         под огнем

и шагнуть

              под огнем!..

…А над домом тучи

кружат-ворожат.

Под землей цветущей

павшие

лежат.

Дождь

         идет над полем,

родную землю

                    поит…

Мы про них

не вспомним —

и про нас

не вспомнят!

Не вспомнят

                  ни разу.

Никто

и никогда.

Бежит

        по оврагу

мутная вода…

Вот и дождь

                 кончился.

Радуга,

как полымя…

А ведь очень

хочется,

чтоб и про нас

                     помнили!

Утреннее отступление о Москве

Нас у Москвы —

                         очень много…

Как по привычной канве,

неудержимо

и строго

утро идет

             по Москве.

За ночь

           мосты остыли,

съежились

               тополя.

Дымчата и пустынна

набережная

Кремля.

Башни

          порозовели,

Сразу же стала видна

тихих

        тянь-шаньских елей

ранняя седина…

Рядом,

задумавшись тяжко, —

и далеки

и близки, —

высятся

           многоэтажки,

лепятся

           особняки.

В городе —

сотни дорог,

вечность

            в себе

                    таящих.

Город —

всегда диалог

прошлого

              с настоящим.

Есть в нем и детство,

                              и зрелость.

Есть и лицо,

и нутро…

Двинулся

             первый троллейбус,

и задышало метро…

Вот,

добежав,

            дотикав,

пробуя голос свой,

полмиллиона будильников

грянули

над Москвой!

Благовест наш

                    небогатый,

утренний наш

                    набат…

Вот

проснулась Таганка,

потягивается

                  Арбат.

Кузнецкий

рекламы тушит.

Зарядье

           блестит росой.

Фыркает Пресня

                        под душем!

Останкино

шпарит трусцой!..

К определенному сроку

по мановенью

                    руки

плюхаются на сковородку

солнечные

               желтки!..

Пьет чай

             Ордынка и Сетунь…

И снова, идя на рожон,

мужья

забором газетным

отгородились

                   от жен!..

Встанут ни раньше, ни позже,

жажду свою

                 утолив…

Будто гигантский

поршень,

в доме

работает лифт!..

Встретит всех

                   у порога

запах

умытой листвы…

Нас у Москвы очень много,

много нас

              у Москвы!

Мы

     со столицей на равных,

мы для нее – свои!

В креслах

              башенных кранов

и на постах

ГАИ.

В гордых

             концертных залах,

в шахтах

и облаках.

На производстве —

                            в самых

невероятных

цехах!

Мы

этот город

ставим!

Славу его

             творим.

Памятью

обрастаем.

С космосом

                 говорим.

В каждую мелочь

                        вникаем.

Все измеряем

трудом…

Может быть,

                  не о каждом

люди

вспомнят потом.

Может,

не всем воздастся…

Сгорбившись

                   от потерь,

мы создаем

Государство

неравнодушных

                       людей!

Долгою будет

дорога.

Крупною будет

цена…

Нас у Москвы

                    очень много.

А Москва у нас —

одна.

Мир

Мы —

          жители Земли —

                                  богатыри.

Бессменно

от зари и до зари,

зимой и летом,

в полднях и ночах

мы тащим тяжесть

                          на своих плечах…

Несем мы груз

промчавшихся годов,

пустых надежд

                     и долгих холодов,

отметины

              от чьих-то губ

                                  и рук,

нелепых ссор,

бессмысленных разлук,

случайных дружб

и неслучайных встреч.

Все это так,

да не об этом

                   речь!

Привычный груз

                       не весит ничего…

Но,

     не считая этого всего,

любой из нас

несет пятнадцать тонн!..

Наверное,

              вы знаете о том?

Наверно,

             вам приятно жить в тепле?..

А между тем

на маленькой

                   Земле

накоплено

так много

              разных бомб,

что, сколько их,

не знает даже бог!..

Пока что эти бомбы

                             мирно спят.

И может,

             было б незачем опять

о бомбах

вспоминать и говорить…

Но если только

                      взять

                             и разделить

взрывчатку,

запрессованную в них,

на всех людей —

                        здоровых и больных,

слепых и зрячих,

старцев и юнцов,

на гениев,

              трудяг

                       и подлецов,

на всех – без исключения —

                                         людей

в их первый день

и в их последний день,

живущих

             в прокопченных городах,

копающихся

                  в собственных садах,

на всех людей! —

и посчитать потом,

на каждом будет

                       по пятнадцать тонн!

Живем мы.

И несет любой из нас

пятнадцать тонн взрывчатки.

Про запас…

Светло смеется женщина в гостях.

Грустит в холодном доме

                                   холостяк.

Рыбак

         по речке спиннингом стегнул.

Матрос

          за стойкой кабака

                                    уснул.

Пилот мурлычет

                       в небе голубом.

Пятнадцать тонн на каждом!

На любом!..

Плисецкая

               танцует вечный

                                     вальс.

Богатыри!

Я уважаю

вас…

Охотник

            пробирается тайгой.

Шериф

       бездумно смотрит на огонь.

Студент готовится

                          спихнуть зачет.

Хозяйка

            пудинг яблочный печет.

Рокочет на эстраде

                           баритон.

На каждом из живых —

пятнадцать тонн!..

Прыгун дрожит

                      не потому, что трус:

«Как вознести над планкой

этот груз?!»

Старик

          несет из булочной батон

в авоське.

И свои пятнадцать тонн

он тащит за плечами,

                              как рюкзак.

И дым усталости

в его глазах…

Без отдыха

               работает роддом.

Смешное,

слабенькое существо

едва рождается,

                      а для него

уже припасено

пятнадцать тонн.

Пятнадцать тонн

                        на слабеньких плечах!

Вот почему

все дети

           так кричат…

…Сквозь смех и боль,

                               сквозь суету и сон

мы эту ношу

медленно

несем.

Ей подставляем

                      плечи и горбы,

влачим ее по жизни,

как рабы!

Ее не сбросить,

                      в землю не зарыть,

не утопить,

врагу не подарить…

А ноша эта —

                    черт ее возьми! —

придумана и создана

людьми!

Людьми самими

                       произведена.

В секретные бумаги

                            внесена.

Нацелена

и взвешена уже…

Ну как теперь?

Живет у вас в душе

надежда

           этот шар земной

                                   спасти?..

Шлагбаумом,

застывшим на пути, —

протянутая

                детская рука.

Взрывчатки – вдоволь.

Хлеба —

ни куска.

Взрывчатки – вдоволь.

                                По пятнадцать тонн…

Земля

утробный исторгает стон!

Ей хочется

               забыться поскорей.

Ей страшно

за своих

            богатырей!..

Пока —

пятнадцать тонн.

А завтра —

                что?

А через десять лет?

А через сто?

Пусть даже без войны,

                                без взрывов пусть…

Богатыри,

да разве это —

                     путь?!.

…И снова ночь

                              висит над головой.

Бездонная,

как склад пороховой.

Шаги

Для сердца

               любая окраина —

                                         близко.

Границей

очерчена наша Земля.

Но в каждом селенье

                              стоят

                                      обелиски,

похожие чем-то

на башни

Кремля…

Стоят обелиски

                      над памятью вечной,

над вдовьей тоской

да над темной водой

с такой же звездою

                           пятиконечной,

с такой же

               спокойной и светлой

                                             звездой.

С такой же,

которая так же

                     алеет,

которую так же

                     боятся враги…

Солдаты

сменяются

у Мавзолея,

раздольно и мощно

                            чеканят шаги!..

Я слышу:

звучат

         неумолчные гимны.

Я вижу:

под гроздьями облаков,

летящих над миром,

до каждой

             могилы

от Спасских ворот —

двести десять шагов!

До каждой!

Пусть маленькой,

                         пусть безымянной.

До каждой!

Которую помнит

                        народ.

По чащам лесным,

                           по траве непримятой

проторены тропки

от Спасских

ворот…

Сквозь зимние вьюги

                               и вешние гулы,

под пристальным взглядом

живущих людей

идут

       караулы,

встают

         караулы

у памятников

посреди площадей!

У скорбных надгробий

                                встают, бронзовея.

И бронза

становится цветом лица…

Есть память,

                  которой не будет забвенья.

И слава,

которой не будет конца.

Пуля

Пока эта пуля летела в него…

– Ты о чем?!

Он умер

           в больнице.

И все это было

не вдруг.

Почти что за месяц

                            мы знали,

                                          что он – обречен…

Ты помнишь,

как плакал в пустом кабинете

                                          хирург?!

«Какой человек умирает!

Какой человек!..»

Поэт хирургии

                     полсуток стоял у стола.

Хотел опровергнуть прогнозы.

И —

      не опроверг.

Там не было

пули…

– Нет,

          все-таки пуля была!..

На любом надгробье —

                                 два

                                      главных года:

год прихода в этот мир.

И год ухода.

От порога

              до другого порога

вьется-кружит по земле

твоя дорога.

Вьется-кружит по земле

твоя усталость.

И никто не скажет,

                           много ль осталось…

Но однажды,

вопреки твоей воле,

обрываются

                 надежды и хвори!

Обрываются

                 мечты и печали!

«Прибыл – убыл…» —

в это верят

               без печати…

Я разглядываю камень

                                в испуге:

между датами —

черта,

как след от пули!

След от пули!

След

       багряного цвета…

Значит, все-таки

                       была

пуля эта!

Значит, все-таки

                       смогла

долго мчаться!

Значит, все-таки

                       ждала

дня и часа!

Все ждала она,

                     ждала,

все летала!

И —

       домчалась.

Дождалась.

Досвистела…

Два числа на камне

время стирает.

След от пули

                  между ними

                                    пылает!..

Пока эти пули летят, —

                                  (а они летят!) —

пока эти пули летят

                            в тебя

                                     и в меня,

наполнившись ветром,

осенние сосны гудят,

желтеют в витринах

                            газеты

                                     вчерашнего дня…

А пули летят!

И нельзя отсидеться в броне,

уехать,

         забраться в забытые богом края…

Но где и когда она

                           встречу

                                      назначила мне —

веселая пуля,

проклятая пуля моя?!

Ударит

         в какой стороне

и с какой стороны?..

Постой!

Да неужто

не может промазать она?!

И вновь

суматошные дни

                        суетою полны.

Живу я и верю,

что жизнь —

                  невозможно длинна.

Вот что-то не сделал: «Успею…»

                                             (А пуля летит!..)

«Доделаю после…»

                          (А пуля смеется, летя!..)

В сырое окно

неподкупное время

глядит.

И небо

в потерянных звездах,

как в каплях

                  дождя…

Ну что же,

               на то мы и люди,

                                        чтоб все понимать.

На то мы и люди,

                         чтоб верить

                                        в бессмертные сны…

Над детским дыханьем

склонилась

                усталая мать.

Горят имена

                  у подножья

                                  Кремлевской стены…

На то мы и люди,

чтоб помнить

                    других людей.

На то мы и люди,

чтоб слышать

                    их голоса…

В оттаявшем небе —

                              рассветная полоса…

Да будет памятным

каждый

прошедший день!

А каждый грядущий день

                                    да будет воспет!..

Пока эти пули летят,

мы

обязаны жить.

Пока эти пули летят,

                              мы должны

                                               успеть

вырастить хлеб,

землю спасти,

песню сложить.

…Пока эти пули летят

                                в тебя и в меня…

Шаги

Двести десять шагов.

Шаг

      за шагом.

Надо мной облака

в небе ржавом.

Гул шагов.

              Каждый шаг —

будто веха.

Это —

         сердце стучит.

Сердце века.

Я на площади,

                     как на ладони.

Смотрит время в упор:

Что я сто́ю?

Что я

       в жизни могу?

Что я знаю?..

Надо мною

                рассвет,

будто знамя.

Смотрит время в упор —

проверяет.

Этот день

              на меня

примеряет.

Гул шагов над Москвой.

Грохот эха.

Сердце века

                 стучит.

Сердце века!

Продолжается бой —

тот —

последний!..

Двести десять

                    шагов

по вселенной!..

Время

         стрелки часов

переставит.

Знаю я:

нас

однажды

не станет.

Мы уйдем.

Мы уже

           не вернемся.

Этой горькой землей

захлебнемся.

Этой утренней,

этой

      печальной,

неизвестной еще,

непочатой.

А она

        лишь на миг

всколыхнется.

И, как море,

над нами

             сомкнется.

Нас однажды не будет.

Не станет.

Снова

         выпадет снег.

И растает.

Дождь прольется.

И речка

           набухнет.

Мы

уйдем насовсем.

Нас

не будет.

Превратимся

                  в туман.

В горстку праха…

Но

    останется жить

наша

правда!

Мы

     свое отгорим.

Отболеем…

Но

    от имени

                 нас

будет

Ленин!

И от имени

                 нас

будут эти

двести десять шагов

по планете!

Посвящение

1. «Поехали!..»

Мне нравится,

                     как он сказал:

                                         «Поехали!..»

(Лихой ямщик.

                      Солома в бороде.)

Пошло по свету отзвуками,

                                       эхами,

рассказами,

                кругами по воде…

…И Главного конструктора знобило.

И космодром был

                         напряженно пуст.

«Поехали!» —

такое слово

                было.

Но перед этим прозвучало:

«Пуск!!»

…И сердце билось не внутри,

                                         а возле.

И было незнакомо и смешно.

А он ремень поправил,

будто вожжи,

и про себя губами чмокнул:

                                       «Но-о-о!..»

И широко,

               размашисто,

                                стотонно,

надежд не оставляя на потом,

с оттяжкой

               по умытому бетону

вдруг стегануло

огненным кнутом!

И грохнул рев!

И забурлила ярость!

Закрыла небо

                   дымная стена…

Земля вогнулась чуть

и,

распрямляясь,

ракету подтолкнула.

А она

во власти

             неожиданного бунта,

божественному куполу под стать,

так отрывалась от земли,

                                   как будто

раздумывала:

стоит ли

взлетать?..

И все-таки она решила:

                                  «Надо!..»

Запарена,

по-бабьи – тяжела,

сейчас

         она

              рожала

                        космонавта!

Единственного.

Первого…

Пошла!

Пошла, родная!..

…Дальше было просто.

Работа.

И не более того.

Он медлил,

отвечая на вопросы,

не думая,

что все слова его

войдут в века,

                    подхватятся поэтами,

забронзовев,

надоедят глазам…

Мне нравится,

                    как он сказал:

                                        «Поехали!..»

А главное:

он сделал,

как сказал!

2. Мы вырастаем

Скрипит под ветром печальный ставень.

В углу за печкой таится шорох…

Мы вырастаем,

мы вырастаем

из колыбелей

                   и распашонок…

Огромно детство.

Просторно детство.

А мы

       романы Дюма листаем.

И понимаем,

                  что в доме —

                                      тесно.

Мы вырастаем.

Мы вырастаем…

Укоры взрослых

             несутся следом.

Мы убегаем,

                 как от пожара.

Нам двор —

держава!..

Но как-то летом

мы замечаем:

                   мала держава…

Нас что-то кличет

и что-то гонит

к серьезным спорам,

                             к недетским тайнам.

Нас принимает

гигантский город!

Мы

     вырастаем!

Мы

     вырастаем!..

А город пухнет.

Растет, как тесто.

А нам в нем тесно!

И мы,

пьянея,

садимся в поезд,

где тоже —

                тесно.

А в чистом поле —

еще теснее…

Мы негодуем,

                   недосыпаем,

глядим вослед

журавлиным стаям.

На мотоциклах,

                      пригнувшись, шпарим.

Мы

     вырастаем!

Мы вырастаем!..

Мы трудно дышим

от слез и песен.

Порт океанский

                      зовем

                              калиткой.

Нам Атлантический

слишком тесен!

Нам тесен

              Тихий, или Великий!..

Текут на север густые реки.

Вонзились в тучу верхушки елей.

Мы вырастаем!..

Нам тесно

               в клетке

меридианов и параллелей!

3. Грязный шепоток

Из фильмов

                 мы предпочитаем

развлека-

             тельные.

Из книжек

                мы предпочитаем

сберега-

           тельные.

Сидим в тиши,

                     лелеем блаты

подзавядшие.

Работу любим,

                     где зарплата —

под завязочку…

Мы презираем

                    в хронике

торжественные омуты…

Все космонавты —

кролики!

На них

          проводят

                       опыты!

В быту,

слегка подкрашенном

научными

              названьями,

везет

отдельным гражданам…

Чего ж

         про них

                    названивать?!

Они ж

          бормочут тестики

под видом испытания.

Они ж

         в науке-технике —

ни уха,

          ни… так далее…

Их интеллект сомнителен.

В их мужество не верится…

Живые заменители

машин

         над миром вертятся!!

Непыльное занятие:

лежишь,

           как в мягком поезде.

Слетал разок и —

                          на тебе!

И ордена!

И почести!

Среди банкета вечного,

раздвинув

глазки-прорези,

интересуйся вежливо:

«А где тут

сумма —

прописью?..»

Живи себе,

                помалкивай,

хрусти

котлетой киевской

иль ручкою

помахивай:

«Привет, мол,

наше с кисточкой!..»

4. Одиночество

Я славлю

             одиночество моста,

шальное одиночество

                              печурки.

Я славлю

             одиночество

                              гнезда

вернувшейся из-за морей

пичуги…

(А сам —

             в игре с огнем,

тревожным,

переменчивым, —

живу

       случайным днем,

живу мелькнувшим месяцем…

Работает

в боку

привычная

               механика…

А я

бегу,

       бегу.

Бледнею.

Кровью харкаю.

Смолкаю,

             застонав.

Жду

вещего прозрения

то в четырех

                  стенах,

то в пятом

               измерении…

Разъехались друзья.

Звонят,

          когда захочется…

У каждого

своя

проверка

одиночеством…)

Я славлю

              одиночество письма,

когда оно уже

почти нежданно…

Я славлю

             одиночество

                               ума

ученого

по имени

              Джордано!..

(А сам,

          припав к столу,

пью горькое и сладкое.

Как будто

              по стеклу

скребу

ногтями слабыми.

Не верю

             никому,

считаю дни

до поезда…

И страшно

                одному,

а с кем-то рядом —

боязно…

В постылый дом

                       стучу,

кажусь

чуть-чуть заносчивым.

«Будь проклята, —

                           кричу, —

проверка

одиночеством!..»)

Я славлю

             одиночество луча

в колодце,

под камнями погребенном.

Я славлю

             одиночество врача,

склонившегося

над больным ребенком.

(Неясная

             цена

любым

делам и почестям,

когда идет она —

проверка

одиночеством!..

Пугать не пробуй.

                          Денег не сули.

Согнись

над неожиданною ношей…)

Я славлю

             одиночество Земли

и верю,

что не быть ей

одинокой!

5. Жизнь и смерть

Значит,

           все-таки есть она —

                                         глупая смерть.

Та,

которая вдруг.

Без глубинных корней.

За которой оркестрам

                               стонать и греметь.

Глупо.

Глупая смерть…

А какая умней?

А в постели умней?

А от пыток умней?

А в больнице?

                    В убожестве

                                     краденых дней?

А в объятьях мороза

                             под скрипы саней?

Где

умней?

Да и как это можно:

                             умней?!

В полыханье пожара?

В разгуле воды?

В пьяной драке,

                       где пастбище делит межа?

От угара?

От молнии?

От клеветы?

От раскрашенной лжи?

От слепого ножа?..

Смерть

       ничем не задобришь,

                                     привыкла

                                                  к дарам…

Вот Гастелло

                  летит с перекошенным ртом.

Он

при жизни

пошел на последний

                             таран!

Все при жизни!!!

А смерть наступила

                            потом…

Горизонт покосившийся.

Кровь на песке.

И Матросов

                 на дзот навалился плечом.

Он

при жизни

подумал об этом

                       броске!

Все при жизни!!!

И смерть

             тут совсем ни при чем…

Голос радио.

Падает блюдце из рук.

Прибавляется жителей

                                в царстве теней…

Значит,

глупая смерть —

                        та,

                            которая

                                       вдруг?

Ну а если не вдруг?

Постепенно?

Умней?!

Все равно ты ее подневольник

                                           и смерд!

Все равно не поможет твое:

                                       «Отвяжись!..»

Впрочем,

если и есть она —

                           глупая смерть, —

это все-таки лучше,

чем глупая

жизнь.

6. Вечный огонь

Свет

       Вечного огня,

жар

      вещего костра,

тебе рассвет —

родня.

Тебе заря —

сестра.

Гудящий

             над строкой,

не сказанной

никем,

мятущийся огонь,

ты для меня —

рентген!

Рентген —

               пока дано

держать в руках

перо,

когда

        черным-черно,

когда

        белым-бело…

Восстав

           из-под земли

в пороховом

дыму,

погибшие

              пришли

к подножью твоему.

Сквозь дальние огни,

сквозь ржавые бинты

в упор

глядят

они,

как полыхаешь

                      ты…

Снега идут сквозь них.

Года идут сквозь них.

Ты правильно возник!

Ты вовремя возник!

Их прошлый

                  непокой,

несбывшийся

                   простор

сейчас в тебе,

огонь.

Сейчас в тебе,

костер…

Не станет пусть

                       в веках

ни уголка,

ни дня,

куда б

         не проникал

свет

Вечного огня!..

Я знаю, что хочу.

Я,

   голову склоня,

гляжу

в глаза

огня

и медленно шепчу:

всем,

       сбившимся

                       с пути,

всем,

       рухнувшим

                       с коня,

дорогу освети,

свет

      Вечного огня.

Замерзших отогрей.

Оружье закали.

К наивным

                будь

                      добрей.

Зарвавшихся

спали…

Не верю я

               пока

в переселенье душ…

Но ты —

              наверняка! —

в огне

         ракетных

                      дюз!

На кончике пера.

На утреннем

                 лугу…

Свет

Вечного костра,

мы у тебя

             в долгу.

В долгу за каждый вздох

и прежде,

и теперь…

И если я тебе

не выплачу свой долг,

тогда убей меня

и прокляни меня,

жар

вещего костра.

Свет

Вечного огня.

7. О незаменимых

Кто-то заплакал.

Кто-то заохал.

Бодрые песни

                    лезут из окон.

И поговорка

вновь торжествует:

«Незаменимых

                     не существует…»

Трусы,

         герои,

                  прачки,

                             министры —

все заменимо.

Все заменимы…

Все

заменимо!

Действуя четко,

сменим давайте

                      бога

                            на черта.

Шило

        на мыло.

Пешку

         на пешку.

(Это привычно.

и неизбежно.)

Сменим давайте

горы

       на поле.

Зава

       на зама.

Зама

       на пома.

А панихиду —

                     на именины.

Все заменимо.

Все

заменимы…

Значит, напрасно

                         крестили нас в загсах.

Зря мы считали

                      годы без засух.

Зря утопали

                 в пахоте вязкой.

Бредили вязью

                     старославянской.

Зря мы пудовым кланялись щукам.

Зря композитор

                      тему нащупал.

Зря архитектор

                     кальку изводит.

Зря над могилами

                         матери

                                  воют.

Зря нас дорога однажды сманила.

Все

заменимы.

Все

заменимо!!

Я наполняю легкие

                           гневом!

Я вам клянусь

пошатнувшимся небом:

лжет

поговорка!

Врет

поговорка!

Незаменимо

                 катится Волга.

Незаменимы

                  ветры над взморьем.

Незаменимы

                  Суздаль

и Смольный.

Незаменимы отсветы флага…

Незаменима

добрая фляга.

Зерна морошки.

Тень от платана…

Незаменим

               академик Ландау.

Незаменима

                 и окрыленна

резкость

конструктора

Королева!..

Даже артисты цирков бродячих,

даже стекольщик,

даже жестянщик,

кок,

над которым не светятся нимбы, —

незаменимы.

                  Незаменимы…

Каюсь,

но я признаю неохотно:

жизнь

        не окончится

                           с нашим уходом.

Внуков,

чей путь еще даже не начат,

незаменимые бабушки

                                нянчат.

Знаю:

родятся под Омском

                             и Тулой,

в горной глуши,

за сиреневой тундрой, —

знаю:

взойдут на асфальтовых

                                  нивах

новые тысячи

незаменимых!

Незаменимых

                   в деле и в силе.

Незаменимых,

будто Россия.

Пусть —

             знаменитых,

                               незнаменитых —

незаменимых.

Незаменимых!

До твоего прихода

Алёне

Теперь я знаю:

                     ты

                        идешь по лестнице.

Вошла в подъезд.

Все остальное —

                        ложь.

Идешь,

          как по рассыпанной поленнице,

как по горячим угольям

идешь.

Земля,

замедли плавное вращение!

Лесные птицы,

                     кончите галдеж…

Зачем идешь?

Прощать?

Просить прощения?

Сама не знаешь.

                       Но —

                               идешь!

1. Когда уезжал…

Позабылись дожди,

                           отдыхают ветра…

Пора…

И вокзал обернется, —

                                руки в бока, —

пока!

На перроне озябшем

                             нет ни души…

Пиши…

Мы с тобою одни на планете пустой.

Постой…

Я тебя дожидался,

                          звал,

                                повторял,

терял!

И висела над нами,

                           будто звезда,

беда.

Так уходят года,

                      так дрожат у виска

века…

По тебе и по мне грохочет состав…

Оставь!

Эти – губы твои,

                        движенье ресниц, —

не снись!

На рассвете косом,

                          в оголтелой ночи

молчи.

Разомкни свои руки,

                             перекрести…

Прости!

И спокойно, —

                      впервые за долгие дни, —

усни.

…А ты идешь наверх.

                              Костром.

                                          Порывом.

Вот

     задохнулась.

Вздрогнули зрачки.

Передвигаешь руку по перилам,

как будто тянешь сети

из реки.

Твоя река сейчас наверх стремится.

А что в сетях?..

                     Нет времени…

                                         Потом…

Стучит

эмалированная миска

в соседкиной авоське

                              о бидон…

Соседка что-то говорит печально.

Все жалуется…

Деньги…

Сыновья…

И ты ей даже что-то отвечаешь,

хотя тебя

             еще не слышу я…

2. Когда прислушивался…

Слухи,

         слухи,

                 слухи,

                         слухи, —

то начальники,

то слуги…

Слухи-горы,

                 слухи-льдины

налезают на меня.

Нету дыма,

               нету дыма,

нету дыма

без огня.

Для веселья,

                 для разлуки,

на глазах и на устах —

снова слухи,

                 слухи,

                         слухи

просто

и не просто

                так.

Прокляты,

необходимы —

среди ночи,

                среди дня.

Нету дыма,

               нету дыма,

нету дыма

без огня.

Слухи-отдых,

                  слухи-опыт

без особенных затей:

существует

              тихий омут.

Как

всадить в него

чертей?..

Кто поверить надоумил,

слухи-карты разложив?

Я —

по слухам —

дважды умер.

Дудки!

Оба раза

            жив…

То внушительно,

                       то наспех,

то наградой,

                 то бедой, —

будто капли,

будто айсберг:

половина —

                 под водой.

Слухи сбоку,

                  слухи с тыла,

завлекая и маня.

Нету дыма,

               нету дыма,

нету дыма

без огня.

…Слышали:

на школьнице

                    женился академик!..

Слышали:

в Госбанке

               для зарплаты нету денег!..

Слышали:

поэт свалял

                такого дурака!

Слышали:

она ему

          наставила

                        рога…

3. Когда смеялся…

Рога так рога.

Я приглажу патлы.

В подушку поплачу.

                           В тетрадку поною.

И буду сдавать

драгоценные панты

каждой весною.

                      Каждой весною.

Платите валютой!

Зелененьким хрустом.

Фигура у кассы

                     глаза намозолит.

По средам

с лицом

           независимо-грустным

я буду, вздыхая,

купюры мусолить.

«Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!..»

…А если на миг

                      отодвинуть веселье,

пятнадцатый век

мою голову сдавит.

Я —

      только гонец.

Я скачу с донесеньем.

Король растревожен.

Король заседает…

Врываюсь в покой

                          тугодумов лобастых

и, рухнув плашмя

на подстилку из меха,

я,

булькая кровью

(стрела меж лопаток),

хриплю,

будто школьник по буквам:

«Из…

ме…

на…»

«Калинка, калинка,

калинка моя!

В саду ягода малинка,

малинка моя!

Ах, люли-люли!..»

. . . . . .

Эх, люди —

люди…

…А ты идешь

                   по лестнице,

идешь по лестнице.

Шагаешь,

             как по лезвию,

через нелепицы.

И мечешься,

и маешься,

мечтая,

каясь…

Нет!

       Ты не поднимаешься, —

я сам

спускаюсь!

Романы обездарены,

отпели трубы…

О, сколько нас —

                         «подаренных» —

идет

друг к другу!..

Мы,

     окрыляясь тостами,

царим

над столиками.

Читаем книжки —

                          толстые,

а пишем —

тоненькие.

Твердим

           о чистой совести,

вздыхаем

мудро…

А сами

         неосознанно

идем

к кому-то…

4. Когда любил…

Люб —

(Воздуха!

            Воздуха!

                       Самую малость бы!

                                                 Самую-самую…)

лю!

(Хочешь, —

                уедем куда-нибудь

                                         заново,

                                                   замертво,

                                                             за море?..)

Люб —

(Богово – богу,

                      а женское – женщине

                                                      сказано,

                                                                воздано.)

лю!

(Ты покоренная.

                       Ты непокорная…

                                               Воздуха!

                                                           Воздуха!)

Люб —

(Руки разбросаны.

                          Губы закушены.

                                                Волосы скомканы.)

лю!

(Стены расходятся.

                           Звезды, качаясь,

                                           врываются в комнаты.)

Люб —

(В загнанном мире

                           кто-то рождается,

                                                    что-то предвидится…)

лю!

(Где-то

          законы,

                     запреты,

                                 заставы,

                                             заносы,

                                                     правительства…)

Люб —

(Врут очевидцы,

                       сонно глядят океаны остывшие.)

лю!

(Охай, бесстрашная!

                             Падай, наивная!

                                               Смейся, бесстыжая!)

Люб —

(Пусть эти сумерки

                            станут проклятием

                                                     или ошибкою…)

лю!

(Бейся в руках моих

                             каждым изгибом

                                                и каждою жилкою!)

Люб —

(Радостно всхлипывай,

                                плачь и выскальзывай,

                                                            вздрагивай,

                                                               жалуйся!..)

лю!

(Хочешь – уедем?

                         Сегодня? —

                                         пожалуйста.

                                                          Завтра? —

                                                           пожалуйста!)

Люб —

(Царствуй, рабыня!

                           Бесчинствуй, учитель!

                                        Неистовствуй, женщина!)

лю!

(Вот и глаза твои.

                         Жалкие,

                                     долгие

                                              и сумасшедшие!..)

Люб —

(Чертовы горы уставились в небо

                                               темными бивнями.)

лю!

(Только люби меня!

                            Слышишь,

                                           люби меня!

                                                           Знаешь,

                                                           люби меня!)

Люб —

(Чтоб навсегда!

                     Чтоб отсюда – до гибели…

                                                            Вот оно…

                                                             Вот оно…)

лю!

(Мы никогда,

                   никогда не расстанемся…

                                                       Воздуха…

                                                              Воздуха!..)

…А лестница

                  выше.

А двери —

               похожей.

Я знаю,

          я вижу,

я чувствую кожей, —

шагаешь

            по далям,

шагаешь

            по датам.

Недавним и давним.

Святым

           и бездарным.

5. Когда отчаялся…

Кукушка:

             «Ку-ку!

Живи на земле…»

А палец —

              к курку.

А горло —

              к петле.

А небо —

              к дождю

(галоши надень)…

Сгибаясь,

             тащу

две тыщи недель.

Две тыщи суббот

(взвали,

если жив).

Следы

         от зубов

своих

        и чужих.

Все отблески гроз

на глади

            стола.

И тихий вопрос:

«Зачем ты

была?..»

Несу на горбу, —

не сгинув

едва, —

чужую

         судьбу,

слепые

          слова…

Кукушка:

             «Ку-ку!

Останься.

Прошу…»

А я

     не могу.

А я

     ухожу.

Цветы в изголовье,

и тень на лице.

И ночь

          на изломе.

И пуля

в конце.

…А ты все время – вверх,

все ближе,

              ближе.

Из-под закрытых век

тебя я вижу.

Идешь,

          как инвалид,

ступаешь ватно.

И кто заговорит —

уже

     не важно.

Не важно,

              кто начнет,

а кто продолжит.

Себя

       перешагнет.

Жизнь

подытожит.

Взойдет на перевал.

Вернет,

отчаясь,

затасканным

             словам

первоначальность.

6. Когда выжил

Что я?!

          Что это я?!

                         Да что я?!

В воспаленном:

«То…

иль не то?..»

Выбрал

          самое распростое.

Проще пива.

Глупей лото…

Расплываюсь

                  в слезливом трансе.

Вопли кончены.

Не берет…

Вы

    орите!

А я

наорался

на десяток годов

                        вперед.

По озерной метельной глади

прет

весенних недель

                       орда.

Все будильники мира,

                                гряньте!

И замолкните

навсегда.

Лишним криком

                        эпоха скомкана,

смята

грохотом календаря…

Да отсохнет

                 язык

                        у колокола,

если он трезвонит

зазря!..

Реки движутся

                     в каменных шорах,

дни уходят в небытие…

Крик

        устал.

Да здравствует

шепот

двух людей:

его

и ее.

…Застыла у дверей.

Теперь

         помедли.

Невыносимой тишине поверь.

Вчера меж нами

                       были

                              километры.

Сегодня —

только тоненькая дверь.

Подмигивают фонари спросонок.

Над зимней ночью

                           взмахи снежных крыл.

Нам очень скоро сорок.

Очень

сорок…

Войди в свой дом.

Я двери отворил.

Поэма о разных точках зрения

1. Сон

Я по улице иду —

удручен.

В магазинах

                 нет вопроса:

                                  «Почем?»

На вокзалах

                 нет вопроса:

                                   «Куда

по планете разбрелись поезда?..»

Этот сон

            приснился в пятницу мне

(может, он —

                  к деньгам,

а может —

к войне).

Я попал на заседание вдруг

Академии

Серьезных

Наук.

Академики —

                   дотошный народ

(сорок лысин,

восемнадцать бород) —

при параде,

       при больших орденах

обсуждают

вопросительный знак.

Рассуждают о загадках его…

Говорят, что он немножко

                                     того…

Не умеет

эпохально звенеть.

Заставляет временами

                               краснеть.

Не зовет,

не помогает в борьбе…

«Задается» —

                   значит, мнит о себе.

Если даже и ведет

                         иногда,

то заводит

неизвестно куда…

Решено:

недопустим компромисс!

Решено, что этот знак —

                                   пессимист.

И записано,

что он отменен,

так как

«нет уже потребности

                               в нем».

«Восклицательным знакам —

почет!!»

(Вопросительные —

взять на учет.

Разрешить для них

                           журчание вслух

при наличии

особых

заслуг.)

Телефон «09»

вправе молчать.

(Если нет вопросов —

                               что отвечать?)

Нет вопросов,

и не слышно гудка…

«Мосгорсправка»

растерялась слегка.

Но потом она опомнилась и

заклеймила

заблужденья свои…

Только сложности возникли опять:

«Как

с вопросами детей

поступать?..»

Просит ректор МГУ разъяснить:

«Что с экзаменами?

Чем заменить?..»

Все супруги

                соблюдают престиж.

Ведь не спросишь:

«Почему ты грустишь?..»

И не скажешь:

                     «Ты сегодня бледна…

Что с тобою?

Может, помощь нужна?..»

Нет возможности

задачник добыть…

Не вздыхает Гамлет:

                            «Быть

                                    иль не быть?..»

Нет задумавшихся.

Быт упрощен.

В магазинах нет вопроса:

                                   «Почем?»

На вокзалах нет вопроса:

                                   «Куда

непонятные ушли поезда?..»

Нет кроссвордов.

КВН не бурлит.

И не спрашивает врач:

                                «Что болит?..»

Лишь в кошмарных

             появляется снах

отмененный

вопросительный знак.

…А природе

                 не впервой отставать.

А природе на запреты

плевать!

Вопросительно

             глядит сова.

Вопросительно

             шуршит трава.

Вопросительна пчела в цветах.

Вопросительны краны в портах.

Вопросительно закручен

                                   ус.

Вопросительно свернулся

                                    уж…

Если даже у змеи

вопрос,

что же делать тем, кто —

в полный

             рост?!

2. Несколько слов от автора

Ну, ладно, —

мы

    рождаемся.

Переживаем.

Старимся.

Увидимся —

                 расстанемся…

Зачем?

Грядущие

             и прошлые.

Громадины.

Горошины.

Плохие

          и хорошие.

Зачем?

Для дела

             и для понта.

Запои и работа.

Крестины и аборты.

Зачем?

В дакронах и сатинах.

В рабах и господинах.

В театрах и сортирах.

Зачем?

Приказы и баллады.

Дебилы и таланты.

Пигмеи и Атланты.

Зачем?

Подонки и матроны.

На ринге

и на троне.

На вахте

            и на стреме.

Зачем?

Над щами.

               Над миногами.

С авоськами.

С моноклями.

Счастливые.

Минорные.

Зачем?

Трибунные гориллы,

базары

         и корриды,

горланите?

Горите?

Зачем?

Случайно

             иль нарочно?

Для дяди?

Для народа?

Для продолженья

             рода?

Зачем?

3. Экскурс

Скорбел летописец:

                            «Славяне,

запутавшись намертво

                                в ссорах и дрязгах,

пришли до варягов…

Сказали:

– Земля наша

                                 сильно лесами обширна,

                                                   ручьями обильна,

и только обидно,

что нет в ней порядка,

и люди устали бессмысленно мучиться,

                                                 жить не по правде.

Придите

и правьте!..»

Я тихо краснею

                    за это решение собственных предков —

суровых и бренных.

Не знаю,

             чего они этим добились

                                               и что потеряли,

но я повторяю:

– Земля наша

                     сильно лесами обширна,

                                                       лугами удачна,

                                                   ручьями обильна.

И только обидно,

что нет на земле

(как бы это сказать,

                            чтоб звучало толково?) —

чего-то такого…

То сеем не там.

                     И не то.

                                И не так, чтобы – к сроку.

Морока!

То вдруг

            наводненье стрясется,

                                           набухнет,

                                                 нагрянет внезапно,

то – засуха!

Мы вроде и эдак,

и так,

и обратно,

и снова,

           да только —

без особого толку.

Как будто мы

                   чем-то обидели землю,

                                    и жить ей от этого тошно —

и точка!..

Эгей,

       супермены!

                       Советчики!

                                      Форды!

                                                Проныры!

                                                              Варяги!

Валяйте!!

А ну,

       налетай,

                   джентльмены удачи!

Любители легкой наживы!

Спешите!

Откройте, что сами мы,

                                 в общем,

                                              старались напрасно

(быдло,

низшая раса).

И сделайте, чтоб от жратвы

                                       прогибались прилавки

в сверканье и лаке!..

Чтоб даже в райцентрах любых

                                            ни на миг не потухла

ночная житуха!..

А мы вам за это

                       подарим цветастых матрешек,

                                   протяжную песню про Волгу

и водку.

Икрою покормим,

                          станцуем вприсядочку,

                                                       склоним главу.

Варяги,

ау-у-у!

Придите и правьте.

                           Мы очень понятливы.

                                         Необычайно проворны…

…До-

        воль-

                но!!

К чертям!

             Супермены,

                              советчики,

                                             хёрсты,

                                                        рвачи

                                                       и так далее, —

видали!

Шеренги

             заезжих высочеств,

                              проезжих величеств, —

валитесь!

Земля наша

                сильно людьми знаменита,

в которых —

                  надежда,

в которых —

                  спасенье…

Люби

эту землю!

4. Разговор со случайным знакомым

– Смотри, как дышит эта ночь.

Звезда, уставшая светлеть,

                                     упала,

                                              обожгла плечо…

– Че?

– Смотри, как вкрадчивый туман

                                                прижался

                                                    к молодой воде…

– Где?

– Он полночью поклялся ей,

                                        он взял в свидетели луну.

– Ну?!

– Они сейчас уйдут в песок,

                                       туда, где не видать ни зги.

– Гы!..

– И, ощутив побег реки,

                                   в беспамятстве забьется ерш.

– Врешь!..

– Да нет, я говорю тебе,

                                что столько тайн хранит земля,

                                             березы, ивы и ольха…

– Ха!..

– А сколько музыки в степях,

                                в предутреннем дрожанье рос…

– Брось!

– Да погоди!

                   Почувствуй ночь,

                                          крадущийся полет совы,

                                     сопенье медленных лосих…

– Псих!..

– Послушай,

                   разве можно так:

                                           прожить —

                                                  и не узнать весны,

                                                             прожить —

                                                и не понять снега?..

– Ага!..

5. Хор со стороны

А куда нам —

                    мыслить?

А чего нам —

                    мыслить?

Это ж —

самому себе

веревочку мылить!

Мы же – непонятливые.

                                    Мы же – недостойные.

До поры до времени

взираем из тьмы…

Кто у вас

             на должности

                                хозяев истории?

А ведь ее хозяева —

извините! —

мы!

Мы —

          и не пытавшиеся.

Мы —

          и не пытающиеся.

Млекопитающие

и млеконапитавшиеся.

Рядовые.

Жвачные.

Мягкие.

Овальные.

Лица,

       не охваченные

проф-

образованием.

Скромные.

               Ленивые.

Не хитрецы,

не боги.

Мы —

обыкновенные,

                      как время само, —

люди-агрегаты

по переработке

всевозможно-всяческой

                                  пищи

на дерьмо!

Нет войны – мы живы.

Есть война – мы живы.

Пусть вокруг

                  оракулы каркают!..

Вы думаете:

                это

                     работают

                                  машины?! —

А это

        наши челюсти вкалывают!!.

Играйте в ваши выборы,

                                  правительства

                                                      и партии!

Бунтуйте,

занимайтесь

                 стихами и ворьем.

Старайтесь,

                 идиотики!

На амбразуры падайте!

Выдумывайте,

пробуйте!

А мы пока

               пожрем…

Орите!

Надрывайтесь!

Мы

     посидим в сторонке.

В тени своих коттеджей,

избушек

и юрт…

Вы думаете:

                 это

                      грохочут

                                  новостройки?!

А это

        наши челюсти жуют!!.

Шагайте в диалектику,

                               закапывайтесь в мистике,

пускай кричит философ,

догадкой озарен…

Леди и товарищи,

                         граждане и мистеры,

стройте

ваше

будущее!

Мы и его сожрем…

Подползем,

навалимся неотвратимым весом

и запросто докажем,

                             как был задуман

                                                    мир…

Выставкам и выдумкам,

опусам и эпосам,

физикам и лирикам —

привет!

Аминь.

Глыбы коллектива,

в завтрашнем раю

вам

     не подфартило, —

общее «адью!»

На планете вместо

светочей ума

встанут

Эвересты

нашего дерьма!

Брызнут фейерверком

желтые

          дымы…

Разжиревшим веком

будем

        править

                   мы!

Мы —

         и не пытавшиеся.

Мы —

         и не пытающиеся.

Мы —

         млекопитающие.

И млеконапитавшиеся.

6. Снова несколько слов от автора

По стебелечку

                    вверх и вверх

ползет

травяная вошь…

Зачем живешь,

                     человек, —

если так

живешь?..

Представь,

               что атомный кошмар

двоится и дрожит.

Земля пуста,

                  как твой карман.

А ты,

допустим,

жив.

Удачлив,

            будто царь царей.

Как финн, невозмутим.

Ты выжил.

               Вышел.

                          Уцелел.

На всей Земле —

один.

Один среди песков и льдин, —

куда б ни заходил:

идешь —

             один.

Заснешь —

                один.

Печалишься —

                     один.

На этой лучшей из планет,

разорванной, как нерв,

законов —

               нет,

знакомых —

                 нет

и незнакомых —

                       нет.

Нет на Земле

на все края,

на длинные года

ни захудалого кота,

ни пса,

ни воробья.

Все выметено.

                    Все мертво.

От сквозняков

                    храпя,

пустые станции метро

ждут

      одного тебя.

И этот мир не обратим,

никем не обратим.

Поешь —

             один.

Идешь —

             один.

И видишь сны —

                         один.

Ты сам —

на шесть материков, —

в дожди,

в жару,

в снега, —

на все моря без берегов,

на пароходы без гудков,

на телефоны без звонков.

(И даже нет

врага.)

Ты сам —

на двадцать первый век…

«Не надо!!

Чур-чура!!.»

Зачем кричишь,

                       о человек?

Ведь ты молчал

вчера.

7. Пример для подражания

Мы тоже

             для кого-то

                             были будущими.

Грядущими.

Идущими на смену.

Решительной эпохою

                              разбуженные

для славы и любви.

Для слез и смеха…

Мы тоже

             будем прошлыми.

Давнишними.

Несбыточными,

                      как ушедший поезд.

Подернутыми дымкой.

В меру —

             книжными.

И с этим,

             к сожаленью,

не поспоришь…

Хочу понять

без позы и без паники,

случайности

                 не называя глупыми, —

как после смерти

рядовые бабники

становятся

               «большими жизнелюбами»!

Послушайте!

С ума сошли вы,

                        что ли?!

«Биограф»

усмехается нелепо

и говорит,

              задергивая шторы:

– А это проще

всем известной репы.

Кричать и волноваться нет резона…

Политикою

                высшею

                            ужалены,

мы,

если хочешь,

из твоей персоны

сообразим

«пример для подражанья»…

Итак, начнем:

ты был

          хорошим сыном.

Зачитывался книжками о войнах.

Завидовал решительным и сильным.

Любил кино,

повидло

и животных…

– Но это все вранье!!

– Поди доказывай…

– Я жил!

Я сомневался!..

– Это – лишнее…

Во имя воссозданья

                            нужной

                                       личности

тебе сомненья

противопоказаны!

Чтоб от событий в жизни было тесно,

нужны иные меры

                          и масштабы.

Ты даже не почувствуешь,

как станут

заклятые враги —

                         друзьями детства…

Твой фотоснимок

мы подретушируем.

В усталые глаза

                      добавим бодрости.

Чуть-чуть подтянем губы

(так – решительней).

Исправим лоб

(он был

           не в той пропорции)…

Итак,

ты жил.

Ты презирал богатство.

Читал газеты,

                   плача и ликуя…

Твоя жена

(приходится вторгаться) —

немножечко не та…

Найдем другую.

– Зачем другая

                      мертвому?!

– Все правильно…

– Я протестую!

Слышите?!

– Помалкивай!

И, кстати, знай:

                      для живости характера

ты увлекался

теннисом и марками…

– При чем тут теннис?!

– Объясняем вкратце:

считай его

              побочным сверхзаданьем.

Сейчас проходят игры.

Кубок Наций.

А мы пока что

                      в теннисе

                                    не тянем…

Теперь ты чист

идейно

и морально.

Переосмыслен.

                     Виден издалека…

Был худосочным?

Стал

почти Гераклом.

Злопамятным?

А стал

         милей теленка…

Теперь ты

              на трибунах и эстрадах.

Теперь ты —

как Аллах для правоверных.

Теперь твои портреты

на тетрадях,

на клюкве в сахаре

и на конвертах.

Ты —

        идол.

Ты —

        безумие повальное!..

Твой бюст переходящий

заслужила

во всепланетном

                        гранд-соревновании

седьмая

пионерская

дружина.

Твои черты становятся разбухшими.

Возрадуйся,

                 что ходишь в призовых!..

…А знаете,

мы тоже

            были будущими.

Не надо нас придумывать.

Живых.

8. Городской романс

Я – как город.

Огромный город.

Может,

          ближний.

А может,

            дальний…

Города

         на приезжий гомон

поворачиваются площадями.

Поворачиваются,

                        охмуряют

главной улицей,

главной набережной,

Речкой —

              будто хвостом —

                                     виляют.

Рассыпаются

в речи набожной.

В них тепло,

                  торжественно,

                                      солнечно!

Есть

Центральный проспект,

а поблизости:

Площадь Юмора,

Площадь Совести,

Дом Спокойствия,

Дом Справедливости…

А дома —

             просторны,

дома —

          легки.

Все продумано.

Целенаправленно…

Я – как город.

Но есть в городах

тупики.

Прокопченные

                     есть

                           окраины.

Там на всех углах

темнота хрипит.

Там плакатами

                     дыры

                            заделаны.

Равнодушный тупик.

Усталый тупик.

Дом Бездельничанья.

Дом Безденежья…

Никого

          нет на этих улочках.

Страшновато с ними знакомиться:

тупики не тупые —

                            умничают.

Тупики не тупые —

                            колются.

А дворы

заборами скручены.

Дождь лоснится

                       на кучах мусора…

Знаю, что идет реконструкция.

Жаль,

        что медленно.

Жаль,

        что муторно…

Ты до площади

                     успей – добеги!

Осторожнее

разберись в душе.

Не ходи в тупики.

Забудь тупики!

Я и сам бы забыл,

да поздно уже!..

Вот опять слова

                      немотой свело.

Невесомы они

донельзя…

Я – как город.

Тебе в нем

               всегда светло.

Как на выезде из тоннеля.

9. Еще несколько слов от автора

Что ж,

пока туристы

                   и ученые

не нашли Земли Обетованной, —

надо жить

              на этой самой,

чертовой,

ласковой,

распаханной,

кровавой.

Надо верить

                 в судьбы и традиции.

Только пусть

во сне и наяву

жжет меня,

                казнит меня

единственно

правильный вопрос:

                            «Зачем

                                      живу?»

Пусть он возвышается,

                                 как стража

на порогах будущей строки.

Пусть глядит безжалостно.

                                     Бесстрашно.

Пусть кричит!

Хватает за грудки!

Пусть он никогда

             во тьму

                        не канет.

Пусть он не отходит

                             ни на шаг.

Пусть он, как проклятье,

возникает

в стыдно пламенеющих

ушах!

Пусть он разбухает,

воспаляясь,

в путанице

                неотложных дел.

Пусть я от него

нигде не спрячусь,

даже если б

                очень захотел!

Пусть я камнем стану.

                                Онемею.

Зашатаюсь.

Боль превозмогу.

Захочу предать —

                         и не сумею.

Захочу солгать —

                        и не смогу.

Буду слышать

в бормотанье ветра,

в скрипе половиц,

в молчанье звезд,

в шелесте газет,

в дыханье века

правильный вопрос:

«Зачем

живешь?»

10. Ах, дети…

Всегда был этот жребий обманчив…

Гоняет кошек

будущий лирик.

Час пробил!

                 И решается мальчик

поэзию

собой

осчастливить.

Решает вдохновенно и срочно

засесть

          за стихотворную повесть…

Пока не написал он

                            ни строчки,

я говорю:

хороший,

опомнись!..

Литература —

                   штука такая:

ее

который век

поднимают.

В литературе

все понимают —

хоть сто прудов

пруди

знатоками!.

Живем,

          с редакторами торгуясь,

читательским речам

не переча.

Как говорил

                 философ Маргулис:

«Причесанным —

немножко полегче…»

А мальчики

       не знают про это!

И главное —

узнают не скоро…

Ах, дети,

             не ходите

                          в поэты.

Ходите лучше

в гости

и в школу…

Как в очереди:

                     первый,

                                последний…

Как в хоре:

                басовитый,

                                писклявый…

Шагаем,

спотыкаясь о сплетни,

в свои дома,

где стены —

стеклянны…

Зеленым

            пробавляемся

                               зельем…

Скандалы называем

везеньем.

Уже умеем пить —

                          как Есенин.

Еще б теперь писать —

как Есенин…

А мальчики

                не знают про это!

А мальчики

придумали скверно…

Ах, дети,

            не ходите

                         в поэты.

Ходите лучше

в парки

и скверы…

Я б эту землю милую

                              проклял!

Повесился бы,

честное слово!..

Но светится,

                 дрожа над порогом,

улыбка Михаила Светлова.

В любом из нас

                      ее повторенье.

В любом из нас

бормочет и стонет

наивное

       высокое время.

Где стоит

             жить.

И рыпаться

стоит!..

Был мальчик

                   либо ябедой,

либо

родителей

              не слушался мальчик…

Ах, дети,

             не играйте в верлибры.

Играйте лучше

в куклы и мячик.

11. И опять несколько слов от автора

Но, с грядущими дыша заодно,

я зверею

            от сусальных картин.

Будет так,

              как будет.

Так,

      как должно.

Так,

      как сделаем.

И как захотим.

Мне занятно думать,

                             что когда-нибудь

поразмыслив

                  над бумагой немой,

наш невиданный,

неслыханный путь

обозначат

              восходящей

                              прямой!

12. Постскриптум

Будут тигры —

                     в клеточку,

а слоны —

               в полоску.

И любому

ленточку

подберут по росту…

Сом зааплодирует

снегозадержанью.

Осам

       опротивеет

незнакомых жалить!..

И – совсем не рады

бою

барабанному —

станут

         генералы

в цирках подрабатывать…

Захмелев от счастья,

позабыв

            тоску,

будет плавать

частик

в собственном

соку…

В переливах вальса, —

в ГУМе

и в высотном, —

будет продаваться

развесное солнце.

Жаркое,

            весеннее!

Много!

Честь по чести…

Так что краска

                     серая

навсегда исчезнет.

(Даже мыши

                  серые

синими

покажутся.

И начнут рассеянно

с кошками

прохаживаться…)

Будет каждый

                    занят

делом

ненарочным.

Плюшевые зайцы

будут есть

мороженое.

Дождь, —

              не затихая

час,

а может, два, —

будет лить

              духами

«Красная Москва».

И над магазинами

все прочтут легко:

«Пейте стрекозиное

мо-

ло-

ко!..»

Будет море —

                   берегом.

Будет берег —

                    морем.

Будет холод —

бережным…

А дурак —

неможным!

Будет час —

                 как сутки.

В областях Союза

от безделья

судьи

и врачи

сопьются!

Будут звезды —

                      ульями.

Будут страхи —

                      вздорными.

И воскреснут умные.

И проснутся добрые.

И планеты

               скачущие

ахнут

озадаченно!..

А боятся сказочников

только

         неудачники.

Реквием

Памяти наших отцов и старших братьев, памяти вечно молодых солдат и офицеров Советской Армии, павших на фронтах Великой Отечественной войны.

1

Вечная

          слава

                  героям!

Вечная слава!

Вечная слава!

Вечная

          слава

                  героям!

Слава героям!

Слава!!

…Но зачем она им,

                           эта слава, —

мертвым?

Для чего она им,

                        эта слава, —

павшим?

Все живое —

спасшим.

Себя —

не спасшим.

Для чего она им,

                        эта слава, —

мертвым?..

Если молнии

                   в тучах заплещутся жарко,

и огромное небо

от грома

оглохнет,

если крикнут

                  все люди

                              земного шара, —

ни один из погибших

даже не вздрогнет.

Знаю:

солнце

         в пустые глазницы

                                   не брызнет!

Знаю:

песня

        тяжелых могил

                             не откроет!

Но от имени

                  сердца,

от имени

            жизни,

повторяю!

Вечная

Слава

Героям!..

И бессмертные гимны,

прощальные гимны

над бессонной планетой

                                  плывут

                                            величаво…

Пусть

        не все герои, —

те,

кто погибли, —

павшим

вечная слава!

Вечная

          слава!!

Вспомним всех поименно,

горем

        вспомним

                      своим…

Это нужно —

не мертвым!

Это надо —

живым!

Вспомним

               гордо и прямо

погибших в борьбе…

Есть

      великое право:

забывать

о себе!

Есть

      высокое право:

пожелать

и посметь!..

Стала

вечною славой

мгновенная

смерть!

2

Разве погибнуть

                       ты нам завещала,

Родина?

Жизнь

         обещала,

любовь

       обещала,

Родина.

Разве для смерти

                         рождаются дети,

Родина?

Разве хотела ты

                      нашей

                               смерти,

Родина?

Пламя

         ударило в небо! —

ты помнишь,

Родина?

Тихо сказала:

                   «Вставайте

                                  на помощь…»

Родина.

Славы

         никто у тебя не выпрашивал,

Родина.

Просто был выбор у каждого:

я

или

     Родина.

Самое лучшее

                    и дорогое —

Родина.

Горе твое —

это наше

             горе,

Родина.

Правда твоя —

это наша

             правда,

Родина.

Слава твоя —

это наша

             слава,

Родина!

3

Плескалось

                багровое знамя,

горели

          багровые звезды,

слепая пурга

накрывала

багровый от крови

                          закат,

и слышалась

                  поступь

                              дивизий,

великая поступь

                       дивизий,

железная поступь

                         дивизий,

точная

поступь

           солдат!

Навстречу раскатам

                            ревущего грома

мы в бой поднимались

светло и сурово.

На наших знаменах

                            начертано

                                          слово:

Победа!

Победа!!

Во имя Отчизны —

                            победа!

Во имя живущих —

                            победа!

Во имя грядущих —

                            победа!

Войну

мы должны сокрушить.

И не было гордости

                            выше,

и не было доблести

                            выше —

ведь кроме

желания выжить

есть еще

мужество

жить!

Навстречу раскатам

                            ревущего грома

мы в бой поднимались

светло и сурово.

На наших знаменах

                            начертано слово

Победа!

Победа!!

4

Черный камень,

черный камень,

что ж молчишь ты,

черный камень?

Разве ты

            хотел такого?

Разве ты

            мечтал когда-то

стать надгробьем

для могилы

Неизвестного

                    солдата?

Черный камень.

Что ж молчишь ты,

черный камень?..

Мы в горах

                 тебя

                        искали.

Скалы

         тяжкие

                   дробили.

Поезда в ночах

трубили.

Мастера в ночах

не спали,

чтобы

        умными руками

чтобы

         собственною

                           кровью

превратить

обычный камень

в молчаливое

надгробье…

Разве камни

                  виноваты

в том,

         что где-то

                       под землею

слишком долго

спят солдаты?

Безымянные

солдаты.

Неизвестные

солдаты…

А над ними

                 травы сохнут,

А над ними

                 звезды меркнут.

А над ними

                 кружит

                           беркут

и качается

подсолнух.

И стоят над ними

сосны.

И пора приходит

                        снегу.

И оранжевое солнце

разливается

по небу.

Время

         движется над ними…

Но когда-то,

но когда-то

кто-то в мире

                    помнил

                               имя

Неизвестного

солдата!

Ведь еще

             до самой смерти

он имел друзей

                      немало.

Ведь еще

             живет на свете

очень старенькая

мама.

А еще была

                 невеста.

Где она теперь —

невеста?..

Умирал солдат —

известным.

Умер —

Неизвестным.

5

Ой, зачем ты,

                    солнце красное,

все уходишь —

не прощаешься?

Ой, зачем

              с войны безрадостной,

сын,

не возвращаешься?

Из беды

            тебя я выручу,

прилечу

           орлицей быстрою…

Отзовись,

моя кровиночка!

Маленький.

Единственный…

Белый свет

                не мил.

Изболелась я.

Возвратись,

                 моя надежда!

Зернышко мое,

Зорюшка моя.

Горюшко мое, —

где ж ты?

Не могу найти дороженьки,

чтоб заплакать

                     над могилою…

Не хочу я

ничегошеньки —

только сына

                 милого.

За лесами моя ластынька!

За горами —

                   за громадами…

Если выплаканы

глазыньки —

сердцем

           плачут матери.

Белый свет

                не мил.

Изболелась я.

Возвратись,

                 моя надежда!

Зернышко мое,

Зорюшка моя.

Горюшко мое, —

где ж ты?

6

Когда ты, грядущее?

                             Скоро ли?

В ответ на какую

боль?..

Ты видишь:

самые гордые

вышли на встречу

                          с тобой.

Грозишь

             частоколами надолб.

Пугаешь

             угластыми кручами…

Но мы

         поднимем себя

по канатам,

из собственных нервов

скрученных!

Вырастем.

Стерпим любые смешки.

И станем

             больше

богов!..

И будут дети

                  лепить снежки

из кучевых

облаков.

7

Это песня

              о солнечном свете,

это песня

              о солнце в груди.

Это песня о юной планете,

у которой

все впереди!

Именем солнца,

                       именем Родины

клятву даем.

Именем жизни

                      клянемся

                                   павшим героям:

то, что отцы не допели, —

мы

     допоем!

То, что отцы не построили, —

мы

     построим!

Устремленные к солнцу побеги,

вам

     до синих высот вырастать.

Мы —

рожденные песней победы —

начинаем

жить и мечтать!

Именем солнца,

                       именем Родины

клятву даем.

Именем жизни

                      клянемся

                                   павшим героям:

то, что отцы не допели, —

мы

     допоем!

То, что отцы не построили, —

мы

     построим!

Торопитесь,

                 веселые весны!

Мы погибшим на смену

пришли.

Не гордитесь,

                    далекие звезды, —

ожидайте

гостей

с Земли!

Именем солнца,

                       именем Родины

клятву даем.

Именем жизни

                     клянемся

                                  павшим героям:

то, что отцы не допели, —

мы

    допоем!

То, что отцы не построили, —

мы

    построим!

8

Слушайте!

Это мы

          говорим.

Мертвые.

Мы.

Слушайте!

Это мы

          говорим.

Оттуда.

Из тьмы.

Слушайте!

               Распахните глаза.

Слушайте до конца.

Это мы

          говорим,

мертвые.

Стучимся

              в ваши

                        сердца…

Не пугайтесь!

Однажды

             мы вас потревожим во сне.

Над полями

                 свои голоса пронесем в тишине.

Мы забыли,

                 как пахнут цветы.

Как шумят тополя.

Мы и землю

                  забыли.

Какой она стала,

                        земля?

Как там птицы?

                      Поют на земле

без нас?

Как черешни?

                    Цветут на земле

без нас?

Как светлеет

                  река?

И летят облака

над нами?

Без нас.

Мы забыли траву.

                         Мы забыли деревья давно.

Нам

       шагать по земле

                              не дано.

Никогда не дано!

Никого не разбудит

                            оркестра

                                         печальная

                                                       медь…

Только самое страшное, —

даже страшнее,

                      чем смерть:

знать,

что птицы

               поют на земле

без нас!

Что черешни

                   цветут на земле

без нас!

Что светлеет

                  река.

И летят облака

над нами.

Без нас.

Продолжается жизнь.

И опять

           начинается день.

Продолжается жизнь.

Приближается

                    время дождей.

Нарастающий ветер

                            колышет

                                        большие хлеба.

Это —

         ваша судьба.

Это —

         общая наша

                          судьба…

Так же птицы

                   поют на земле

без нас.

И черешни

                цветут на земле

без нас.

И светлеет

               река.

И летят облака

над нами.

Без нас…

9

Я

не смогу.

Я

не умру…

Если

умру —

стану

        травой.

Стану

        листвой.

Дымом костра.

Вешней землей.

Ранней звездой.

Стану волной,

пенной

           волной!

Сердце

          свое

вдаль

унесу.

Стану

        росой,

первой грозой,

смехом

         детей,

эхом

      в лесу…

Будут в степях

травы

шуметь.

Будет стучать

в берег

волна…

Только б

             допеть!

Только б

             успеть!

Только б

             испить

чашу

до дна!

Только б

             в ночи

пела

труба!

Только б

             в полях

зрели

хлеба!..

Дай мне

ясной жизни,

                   судьба!

Дай мне

гордой смерти,

                     судьба!

10

Через века,

                через года, —

помните!

О тех,

кто уже не придет

                          никогда, —

помните!

Не плачьте!

В горле

       сдержите стоны,

горькие стоны.

Памяти

           павших

                      будьте

                               достойны!

Вечно

достойны!

Хлебом и песней,

Мечтой и стихами,

жизнью

           просторной,

каждой секундой,

каждым дыханьем

будьте

достойны!

Люди!

Покуда сердца

                     стучатся, —

помните!

Какою

ценой

завоевано счастье, —

пожалуйста,

                 помните!

Песню свою

                 отправляя в полет, —

помните!

О тех,

кто уже никогда

                       не споет, —

помните!

Детям своим

                  расскажите о них,

чтоб

запомнили!

Детям

        детей

расскажите о них,

чтобы тоже

запомнили!

Во все времена

                      бессмертной

                                       Земли

помните!

К мерцающим звездам

                               ведя корабли, —

о погибших

помните!

Встречайте

               трепетную весну,

люди Земли.

Убейте

         войну,

прокляните

войну,

люди Земли!

Мечту пронесите

                         через года

и жизнью

наполните!..

Но о тех,

кто уже не придет

                          никогда, —

заклинаю, —

помните!

Алешкины мысли

Внуку Алексею

Стихи эти родились не так давно. Родились после того, как у меня появился внук. Назвали его Алешей, и он сразу же стал самым главным человеком в нашей большой семье. Конечно, сначала он, как и все дети, ничего не говорил. Только плакал иногда, а еще – улыбался. Но пришло время, и однажды он произнес слово «мама». Потом – «дай». Потом – «папа», «баба», «деда». «Деда» – это я. Но говорил он до поры не слишком много. И я его понимаю, ведь настоящие мужчины, в отличие от настоящих женщин, говорят лишь тогда, когда им есть, что сказать. Так что Алешка больше ползал, пыхтел, что-то строил из кубиков, а чаще всего просто сидел, внимательно смотрел вокруг и думал. Думал много, хмурился и улыбался своим мыслям, однако выразить их, конечно, еще не умел, не мог. Вот тогда-то я и решил помочь ему, – написать стихи от его имени. Можно считать, что эти стихи мы сочинили вдвоем, четко распределив свои обязанности: Алешка – думал, а я – писал.

1

Значит, так:

                завтра нужно ежа отыскать,

до калитки на левой ноге проскакать,

и обратно – на правой ноге – до крыльца,

макаронину спрятать в карман

                                            (для скворца!),

с лягушонком по-ихнему поговорить,

дверь в сарай

                   самому попытаться открыть,

повстречаться, побыть с дождевым червяком, —

он под камнем живет,

                              я давно с ним знаком…

Нужно столько узнать,

                                нужно столько успеть!

А еще —

покричать, посмеяться, попеть!

После

вылепить из пластилина коня…

Так что вы разбудите пораньше

меня!

2

Это ж интересно прямо:

значит, у мамы есть мама?!

И у этой мамы – мама?!

И у папы – тоже мама?!

Ну, куда ни погляжу,

всюду мамы,

                  мамы,

                          мамы!

Это ж интересно прямо!..

А я опять

один сижу.

3

Если папа бы раз в день

                                  залезал бы под диван,

если мама бы раз в день бы

                                       залезала под диван,

если бабушка раз в день бы

                                       залезала под диван,

то узнали бы,

как это интересно!!

4

Мне на месте не сидится.

Мне – бежится!

                      Мне – кричится!

Мне – играется,

                        рисуется,

лазается и танцуется!

Вертится,

ногами дрыгается,

ползается и подпрыгивается.

Мне – кривляется,

                           дурачится,

улыбается и плачется,

ерзается и поется,

падается

и встается!

Лично

         и со всеми вместе

к небу

хочется взлететь!

Не сидится мне

                      на месте…

А чего на нем

сидеть?!

5

«Комары-комары-комарики,

не кусайте меня!

                       Я же – маленький!..»

Но летят они,

и жужжат они:

«Сильно сладкий ты…

                               Извини».

6

Со мною бабушка моя,

и, значит, главный в доме —

                                        я!..

Шкафы мне можно открывать,

цветы кефиром поливать,

играть подушкою в футбол

и полотенцем чистить пол.

Могу я есть руками торт,

нарочно

хлопать дверью!..

А с мамой

              это не пройдет.

Я уже проверил.

7

Я иду по хрустящему гравию

и тащу два батона торжественно.

У меня и у папы правило:

помогать

этим слабым женщинам.

От рождения

                  крест наш таков…

Что они без нас —

мужиков!

8

Пока меня не было,

                            взрослые

чего только не придумали!

Придумали снег

                       с морозами,

придумали море

                       с дюнами.

Придумали кашу вкусную,

ванну

        и мыло пенное.

Придумали песню грустную,

которая —

колыбельная.

И хлеб с поджаристой коркою!

И елку

в конце декабря!..

Вот только

               лекарства горькие

они придумали

зря!

9

Мой папа большой,

                            мне спокойно с ним,

мы под небом шагаем все дальше и дальше…

Я когда-нибудь

                      тоже стану большим.

Как небо.

А может, как папа даже!

10

Все меня настырно учат —

от зари и до зари:

«Это – мама…

                     Это – туча…

Это – ложка…

Повтори!..»

Ну, а я в ответ молчу.

Или – изредка – мычу.

Говорить я

               не у-ме-ю,

а не то что —

не хочу…

Только это все – до срока!

День придет,

                  чего скрывать, —

буду я ходить

и громко

все на свете

                 называть!

Назову я птицей – птицу,

дымом – дым,

травой – траву.

И горчицею – горчицу,

вспомнив,

              сразу назову!..

Назову я домом – дом,

маму – мамой,

ложку – ложкой…

«Помолчал бы ты немножко!..» —

сами скажете

потом.

11

Мне сегодня засыпается

                                  не очень.

Темнота в окно крадется сквозь кусты.

Каждый вечер

                    солнце прячется от ночи…

Может,

          тоже боится

темноты?

12

Собака меня толкнула,

и я

     собаку толкнул.

Собака меня лизнула,

и я

     собаку лизнул.

Собака вздохнула громко.

А я

     собаку погладил,

щекою прижался к собаке,

задумался

и уснул.

13

В сарай, где нету света,

                                 я храбро заходил!

Ворону со двора

                       прогнал отважно!..

Но вдруг приснилось ночью,

                                         что я

                                                совсем один.

И я заплакал.

Так мне стало страшно.

14

Очень толстую книгу сейчас я,

попыхтев,

разобрал на части.

Вместо книги толстой

                               возник

целый поезд

из тоненьких книг!..

У меня,

           когда книги читаются,

почему-то всегда разлетаются.

15

Я себя испытываю —

родителей

воспитываю.

«Сиди!..» —

                 а я встаю.

«Не пой!..» —

                   а я пою.

«Молчи!..» —

                   а я кричу.

«Нельзя!..» —

                   а я хо-чу-у!!

После этого всего

в доме

что-то нарастает…

Любопытно,

                 кто кого

в результате воспитает?

16

Вся жизнь моя (буквально вся!)

пока что —

из одних «нельзя»!

Нельзя крутить собаке хвост,

нельзя из книжек строить мост

(а может, даже – замок

из книжек

толстых самых!)

Кран у плиты нельзя вертеть,

на подоконнике сидеть,

рукой огня касаться,

ну, и еще – кусаться.

Нельзя солонку в чай бросать,

нельзя на скатерти писать,

грызть грязную морковку

и открывать духовку.

Чинить электропровода

(пусть даже осторожно)…

Ух, я вам покажу, когда

все-все

          мне будет можно!

17

Жду

      уже четыре дня,

кто бы мне ответил:

где я был,

              когда меня

не было

на свете?

18

Есть такое слово —

                            «горячо!»

Надо дуть,

               когда горячо,

и не подходить

                     к горячо.

Чайник зашумел —

                           горячо!

Пироги в духовке —

                             горячо!..

Над тарелкой пар —

                            орячо!..

…А «тепло» —

это мамино плечо.

19

Высоко на небе —

                          туча,

чуть пониже тучи —

                             птица,

а еще пониже —

                       белка,

и совсем пониже —

                           я…

Эх бы, прыгнуть

                       выше белки!

А потом бы —

                    выше птицы!

А потом бы —

                    выше тучи!

И оттуда крикнуть:

«Э-э-э-эй!!»

20

Приехали гости.

Я весел и рад.

Пьют чай

             эти гости,

едят мармелад.

Но мне не дают

мармелада.

…Не хочется плакать,

                               а —

надо!

21

Эта песенка проста:

жили-были два кота —

черный кот и белый кот —

в нашем доме.

Вот.

Эта песенка проста:

как-то ночью два кота —

черный кот и белый кот —

убежали!

Вот.

Эта песенка проста:

верю я, что два кота —

черный кот и белый кот —

к нам вернутся!

Вот.

22

Ничего в тарелке не осталось.

Пообедал я.

                Сижу. Молчу…

Как же это мама догадалась,

что теперь я

только спать хочу?!

23

Дождик бежит по траве

с радугой

             на голове!

Дождика я не боюсь,

весело мне,

я смеюсь!

Трогаю дождик рукой:

«Здравствуй!

                  Так вот ты какой!..»

Мокрую глажу траву…

Мне хорошо!

Я – живу.

24

Да, некоторые слова

легко

запоминаются.

К примеру,

               есть одна трава, —

крапивой

называется…

Эту

     вредную траву

я, как вспомню,

так реву!

25

Эта зелень до самых небес

называется тихо:

                       Лес-с-с…

Эта ягода слаще всего

называется громко:

                           О-о-о!

А вот это косматое,

                            черное

(говорят,

что очень ученое),

растянувшееся среди трав,

называется просто:

                           Ав!

26

Я только что с постели встал

и чувствую:

                уже устал!!

Устал всерьез, а не слегка.

Устала

         правая щека,

плечо устало,

голова…

Я даже заревел сперва!

Потом, подумав,

                       перестал:

да это же я спать

устал!

27

Я, наверно, жить спешу, —

бабушка права.

Я уже произношу

разные

          слова.

Только я их сокращаю,

сокращаю,

упрощаю:

до свиданья —

                    «данья»,

машина —

               «сина»,

большое —

                «шое»,

спасибо —

               «сиба»…

Гости к нам вчера пришли,

я был одет красиво.

Гостей я встретил и сказал:

«Данья!..

Шое сиба!..»

28

Я вспоминал сегодня прошлое.

И вот о чем

                подумал я:

конечно,

мамы все – хорошие.

Но только лучше всех —

                                  моя!

29

Виноград я ем,

                   уверенно держу его в горсти.

Просит мама,

просит папа,

просит тетя:

                 «Угости!..»

Я стараюсь их не слышать,

                                     мне их слышать не резон.

«Да неужто наш Алеша – жадный?!

                                                  Ах, какой позор!..»

Я не жадный, я не жадный,

                                       у меня в душе разлад.

Я не жадный!

Но попался очень вкусный виноград!..

Я ни капельки не жадный!

                                     Но сперва наемся сам…

…Если что-нибудь останется,

я все другим отдам!