Вашингтон, округ Колумбия

Суббота, 27 декабря 1980 г.

Сол Ласки лежал в стальном саркофаге и размышлял о жизни. Он вздрогнул от холодного потока воздуха, идущего из кондиционера, подтянул колени к груди и в подробностях попытался вспомнить весеннее утро на ферме своего дяди – золотистый солнечный свет, игравший на тяжелых ветвях ив, поле белых маргариток за каменной стеной амбара…

Его левое плечо и рука распухли, в висках пульсировала кровь, пальцы покалывало, а вены на правой руке болели от бесконечных уколов. Но Солу почему-то была приятна эта боль, он не сопротивлялся ей. Боль стала для него единственным маяком, на который он мог положиться в густом тумане медикаментозного дурмана и полной дезориентации.

Сол перестал ощущать время. Он отдавал себе в этом отчет, но ничего не мог поделать. Он помнил все подробности, по крайней мере до момента взрыва в здании сената, но они никак не хотели располагаться в нужной последовательности. То он лежал на узкой койке в холодной стальной камере с металлической дверью, уходящей в стену; то пытался зарыться в холодную солому, ощущая морозный ночной воздух, проникающий через разбитое окно, и чувствовал, что скоро за ним придут оберст и немецкие охранники с овчарками.

Боль была маяком. Несколько минут отчетливого сознания за эти первые дни после взрыва были отмечены болью. Нестерпимая боль, когда ему вправляли сломанную ключицу, – зеленые хирургические халаты в окружении антисептических средств явно могли относиться к любому лечебному заведению. Но далее последовал ледяной шок белых коридоров и обитой сталью камеры, люди в строгих костюмах с яркими бэджами, приколотыми к карманам и лацканам, и болезненные уколы, вызывающие галлюцинации и дискретность сознания.

Первые допросы также сопровождались болью. Их проводили двое – лысый коротышка и блондин с военной стрижкой. Лысый ударил Сола по плечу металлической дубинкой. Сол закричал, от боли из глаз невольно брызнули слезы, но внутренне он обрадовался – обрадовался тому, что сознание очистилось от тумана и мутных испарений.

– Вам известно мое имя? – осведомился лысый.

– Нет.

– Что вам говорил ваш племянник?

– Ничего.

– Кому еще вы рассказывали об Уильяме Бордене и других?

– Никому.

Может, до этого разговора, а может, позже – Сол точно не знал – боль растворилась в приятной дымке транквилизаторов.

– Вы знаете, как меня зовут?

– Чарльз Колбен, помощник по особым поручениям директора ФБР.

– Кто вам это сказал?

– Арон.

– Что еще вам рассказывал Арон?

Сол повторил весь разговор до малейших подробностей, которые мог припомнить.

– Кому еще известно о Вилли Бордене?

– Шерифу. Девушке. – И Сол рассказал о Джентри и Натали.

– Что вы еще знаете?

И он выложил все, что ему было известно.

Туман и видения наступали и отступали. Зачастую, когда Сол открывал глаза, он видел перед собой все ту же стальную камеру. Койка была прочно прикреплена к стене, уборная крохотная и без ручки спуска – вода сливалась автоматически через нерегулярные отрезки времени. Пища на стальных подносах появлялась, пока Сол спал. Он перебирался на металлическую скамью, съедал все принесенное и оставлял поднос. Когда он снова засыпал, поднос исчезал. Время от времени металлическая дверь открывалась и в камеру входили санитары в белых одеждах. Они делали уколы или вели его по голым коридорам в маленькое помещение с зеркалами на стене. Его ставили лицом к зеркалу, и Колбен или еще один тип в сером костюме задавал ему бесконечные вопросы. Если он отказывался отвечать, ему снова делали укол, и тогда у него возникало острое желание подружиться с этими людьми и рассказать им все, что они от него хотят. Несколько раз он ощущал, как кто-то – Колбен? – проскальзывал в его сознание, и тогда у него всплывали воспоминания сорокалетней давности о подобном насилии. Но такое случалось редко. Уколы же делали постоянно.

Сол перемещался во времени взад и вперед: то он окликал свою сестру Стефу на ферме дяди Моше, то пытался догнать отца в гетто в Лодзи, то засыпал гашеной известью трупы во рву, то пил лимонад и беседовал с Джентри и Натали или играл с десятилетними племянниками Ароном и Исааком на ферме Давида и Ребекки возле Тель-Авива.

Понемногу вызванная наркотиками дискретность сознания проходила. Разрозненные временные отрезки увязывались воедино. Свернувшись на голом матрасе – одеяла не было, а из-за стальной решетки немилосердно дуло, – Сол размышлял о себе и своей лжи. Оказывается, он лгал себе многие годы. Поиски оберста были ложью, оправдывавшей его бездействие. Его деятельность психиатра тоже была ложью, способом отодвинуть свои страхи на безопасное академическое расстояние. Его служба в качестве санитара во время трех израильских войн также представляла собою самообман, позволявший избегать конкретных действий.

Пребывая в сером мареве между наркотической нирваной и болезненной действительностью, Сол угадывал в истинном свете свою многолетнюю ложь. Он оправдывал себя вымышленными причинами, когда в Чарлстоне рассказывал шерифу и Натали о Нине и Вилли. Втайне он надеялся, что это подвигнет их к какому-либо действию. С себя же он груз ответственности за необходимость отомстить снимал и перекладывал на плечи других. Он обратился к Арону с просьбой найти Фрэнсиса Харрингтона не потому, что был слишком занят, а потому, что подсознательно желал, чтобы все за него сделали Арон и Моссад. Теперь он понимал, зачем двадцать лет назад рассказал Ребекке об оберсте: не признаваясь себе в этом, он тайно надеялся, что она сообщит Давиду, а Давид в своей энергичной американо-израильской манере займется этим…

Сол содрогнулся, подтянул колени к груди и замер, обозревая вереницу лжи, которая прошла через всю его жизнь. За исключением редких минут, как, например, в Хелмно, когда он скорее готов был убить, чем позволить увести себя в ночь, вся его жизнь являлась гимном бездействию и компромиссу. И казалось, власть имущие ощущали это. Теперь он понимал, что его назначение на работу в ров в Хелмно и на сортировочный узел в Собиборе было не просто случайностью или удачей: те негодяи, что распоряжались его жизнью, каким-то образом чувствовали, что Сол Ласки по натуре прирожденный капо, союзник, человек, которого можно спокойно использовать. Он не мог взбунтоваться, броситься на колючую проволоку, отдать свою жизнь за других даже для спасения хотя бы собственного достоинства. Его бегство из Собибора и за пределы охотничьих угодий оберста было не закономерным, а чисто случайным – он просто поддался течению не зависевших от него событий.

Сол выкатился из кровати и замер, покачиваясь, посреди своей крохотной стальной камеры. На нем был надет серый комбинезон, очки отобрали, поэтому металлическая стена, находившаяся в нескольких футах, расплывалась и казалась нематериальной. Левая рука Сола была на перевязи, но сейчас он вынул ее, и она свободно свисала вдоль тела. Он осторожно пошевелил пальцами, и его плечо и шею пронзила острая боль, отрезвляющая сознание. Он еще раз пошевелил рукой. И еще раз. Затем, спотыкаясь, добрел до стальной скамейки и тяжело рухнул на нее.

Джентри, Натали, Арон и его семья – над всеми ними теперь нависла ужасная опасность. Но со стороны кого?

Он почувствовал сильное головокружение и, склонив голову, застонал. Почему он оказался настолько глуп, что приписал эти страшные способности лишь оберсту и тем пожилым женщинам? И сколько еще было таких, кто разделял с Борденом его пристрастия и таланты? Из груди Сола вырвался хриплый смех. Он посвятил в свою историю Джентри, Натали и Арона, не имея ни малейшего представления, как бороться даже с одним оберстом! Он не предполагал, что все они – его друзья, его близкие – могут попасть в какую-либо ловушку. Вилли Борден ни о чем не догадывается, а непричастность этих людей служила как бы гарантией их безопасности. Но что же он надеялся сделать дальше? На что рассчитывал? На выстрел из моссадовской «беретты» двадцать второго калибра?

Сол прислонился к холодной металлической стене. Скольких же людей он погубил из-за собственной трусости и бездействия? Стефу. Йозефа. Своих родителей. А теперь, почти наверняка, шерифа и Натали. Фрэнсиса Харрингтона. Сол снова застонал, вспомнив утробное «Auf Wiedersehn» в кабинете Траска и последовавший затем взрыв. За мгновение до этого оберст каким-то образом дал возможность Солу взглянуть на происходящее глазами Фрэнсиса, и Сол уловил загнанное в угол перепуганное сознание Харрингтона, оказавшегося пленником в своем собственном теле и безвольно ожидающего неизбежного конца. Сол посылал его в Калифорнию. С ним были его друзья Селби Уайт и Деннис Лиланд. Значит, еще две жертвы на алтаре трусости Сола Ласки…

Он не понимал, почему они вдруг решили сделать перерыв, перестав колоть ему наркотики. Возможно, он, доктор Ласки, больше не нужен им, и в следующий раз, когда за ним придут, его отведут на казнь. Но ему уже было все равно. Он чувствовал, что его, словно электрическим током, пронзает ярость. Перед тем как неизбежная, давно ожидаемая пуля разнесет ему голову, он должен совершить поступок. Он нанесет кому-нибудь ответный удар. В это мгновение Сол Ласки с радостью отдал бы свою жизнь, только чтобы предупредить Арона, Джентри и Натали, но с еще большей готовностью он отдал бы их жизни, чтобы отомстить оберсту или любому из этих надменных негодяев, управлявших миром и посмеивавшихся над страданиями людей, которых они использовали как пешек.

Дверь с лязгом поползла в сторону, и в камеру вошли трое высоких мужчин в белых комбинезонах. Сол с трудом поднялся и, подойдя к ним на заплетающихся ногах, вмазал первому по физиономии.

Удар не достиг цели. Мужчина рассмеялся, легко перехватил его руку и завел ее за спину.

– Смотри-ка, старый еврейчик хочет с нами поиграть.

Сол попробовал сопротивляться, но здоровяк справился с ним, как с ребенком. Второй закатал ему рукав и достал шприц. Сол стиснул зубы, стараясь не заплакать.

– Сейчас будем бай-бай, – сказал третий и ввел иглу в исхудавшую исколотую руку. – Приятного путешествия, старина.

Они выждали с полминуты, потом отпустили его и повернулись к двери. Сжав кулаки, Сол сделал несколько неуверенных шагов в их сторону, но потерял сознание еще до того, как захлопнулась дверь.

Ему снилось, что его куда-то ведут и он послушно переставляет ноги. До него донесся звук работающих авиадвигателей, он ощутил застоявшийся запах табачного дыма. Потом его снова куда-то вели, поддерживая под руки. Свет горел нестерпимо ярко, а когда он закрыл глаза, то услышал перестук колес поезда, увозившего его в Хелмно.

Очнулся Сол в удобном кресле и через некоторое время по ровному ритмичному гулу сообразил, что находится в вертолете. Глаза его были закрыты. Под головой лежала подушка, но щекой он ощущал поверхность не то стекла, не то пластика. До слуха долетали приглушенные мужские голоса и звуки радиосвязи. Хотя очки снова были на месте, Сол не стал открывать глаза, надеясь собраться с мыслями и уповая на то, что захватившие его люди не обратят внимания на окончание срока действия наркотика.

– Я знаю, что вы проснулись, – раздался рядом мужской голос.

Сол уже где-то слышал его. Он открыл глаза, превозмогая боль, повернул голову и поправил очки. В темном салоне в пассажирских креслах сидели трое мужчин. В красном свете приборной доски виднелись фигуры пилота и его помощника. За иллюминатором справа разглядеть что-либо было невозможно, а слева от Сола расположился агент по особым поручениям Ричард Хейнс. Он перелистывал какие-то бумаги при свете крохотной лампочки над головой. Сол откашлялся и облизнул сухие губы, но Хейнс опередил его:

– Мы садимся через минуту. Приготовьтесь. – На подбородке агента все еще оставался след от синяка.

Сол вспомнил о вопросах, которые хотел задать, но решил не делать этого. Он опустил глаза и только теперь заметил, что его левая рука была прикована наручниками к правой руке Хейнса.

– Сколько времени? – спросил он, и голос его прозвучал как воронье карканье.

– Около десяти.

Сол вгляделся во тьму за иллюминатором и понял, что десять вечера, а не утра.

– Какой сегодня день?

– Суббота, – с легкой улыбкой ответил Хейнс.

– Число?

Фэбээровец замешкался и слегка передернул плечами:

– Двадцать седьмое декабря.

Сол закрыл глаза от внезапно накатившего на него приступа головокружения. Значит, потеряна неделя. Но ему казалось, что прошла вечность. Нестерпимая боль пронзила левую руку и плечо. Оглядев себя, он увидел, что одет в чужой темный костюм, белую рубашку и галстук. Сол снял очки. Стекла были подобраны правильно, однако оправа новая. Он внимательно рассмотрел пассажиров вертолета. Из всех он знал только Хейнса.

– Вы работаете на Колбена, – медленно проговорил Сол. Агент не ответил, и он продолжил: – Вы ездили в Чарлстон убедиться, что местная полиция так и не догадалась, что же произошло на самом деле. И вы забрали из морга альбом с вырезками Нины Дрейтон.

– Пристегните ремень, – откликнулся Хейнс. – Мы сейчас будем садиться.

Ничего прекраснее Сол еще не видел в своей жизни. Сначала он решил, что это коммерческий океанский лайнер, расцвеченный огнями и сияющий белизной на фоне темно-зеленых вод, но по мере того, как вертолет приближался к яркому оранжевому кресту на палубе, понял, что это частная яхта, элегантная, изящная, длиной чуть ли не с футбольное поле. В свете регулировочных прожекторов вертолет мягко опустился на палубу. Четверо пассажиров вышли из салона, не дожидаясь, пока утихнут двигатели. Когда они отошли от вертолета и смогли выпрямиться, Хейнс отстегнул наручники и засунул их в карман своего пальто. Сол потер запястье чуть ниже вытатуированных синих цифр.

К ним тут же подошли несколько членов экипажа в белых кителях.

– Сюда.

И процессия двинулась вверх по направлению к широкому проходу. Ноги у Сола подгибались, хотя судно стояло неподвижно, и Хейнсу дважды пришлось поддержать его. Сол вдыхал теплый, влажный тропический воздух, насыщенный приглушенными ароматами джунглей, и заглядывал через открытые двери в полутьму кают, кабинетов и баров, мимо которых они проходили. Полы везде были устланы коврами, стены обиты деревом, искусно выполненные интерьеры украшены медью и золотом. Яхта выглядела как плавучий пятизвездочный отель.

Они поднялись на лифте в отдельную каюту с балконом, который скорее представлял собой крыло ходового мостика. В каюте сидел мужчина в белоснежном пиджаке, держа в холеной руке высокий бокал. За его спиной, возможно в миле от яхты, виднелся остров. Пальмы и другую разнообразную тропическую растительность освещали сотни японских фонариков, дорожки были обозначены белыми огнями, а длинный пляж заливали десятки прожекторов, и над всем этим в вертикальных лучах подсветки высился огромный замок, будто декорация из какого-то исторического фильма.

– Вы меня знаете? – осведомился мужчина, сидевший в шезлонге.

Сол прищурился:

– Это что, реклама потребительских кредитов?

Хейнс подсек Сола сзади под колени, и тот повалился на пол.

– Можете оставить нас, Ричард.

Когда вся группа сопровождающих во главе с Хейнсом вышла, Сол, преодолевая боль, поднялся на ноги.

– Вы знаете, кто я такой?

– Вы – К. Арнольд Барент, – ответил Сол. – Как расшифровывается К., кажется, никто не знает.

– Кристиан, – улыбнулся Барент. – Мой отец был очень верующим человеком. Но в то же время он не был лишен чувства юмора. – Барент указал на соседнее кресло. – Садитесь, пожалуйста, доктор Ласки.

– Я не хочу. – Сол отошел к перилам балкона или мостика. Тридцатью футами ниже плескалась вода. Крепко сжав руками перила, он посмотрел на Барента. – А вы не рискуете, оставаясь со мной наедине?

– Нет, доктор Ласки, – произнес Барент. – Я никогда не рискую.

Сол кивнул в сторону замка, сиявшего во тьме:

– Это ваш?

– Нашей организации. – Барент сделал глоток из бокала. – Вы догадываетесь, почему вы здесь, доктор Ласки?

Сол поправил очки.

– Мистер Барент, я даже не знаю, что вы имеете в виду под словом «здесь». Я вообще не понимаю, почему до сих пор жив.

– Ваше второе замечание весьма уместно, – признал он. – Полагаю, ваш организм уже в достаточной степени освободился от… э-э-э… транквилизаторов, чтобы вы оказались в состоянии прийти к каким-то выводам на этот счет.

Сол сжал губы. Он ощутил, насколько в действительности ослаб от недоедания и обезвоживания. Вероятно, потребуются недели, чтобы окончательно избавиться от последствий наркотического воздействия.

– Наверное, вы полагаете, что я укажу вам путь к оберсту? – спросил он.

Барент рассмеялся:

– К оберсту! Как забавно. Видимо, вы называете его так, исходя из ваших… э-э-э… странных взаимоотношений. Скажите мне, доктор Ласки, неужели лагеря были так ужасны, как об этом рассказывают средства массовой информации? Я всегда подозревал, что они пытаются, может бессознательно, слегка усугубить реальную картину, чтобы как-то избавиться от чувства вины.

Сол пристально посмотрел на собеседника, вбирая в себя все подробности его облика – безупречный загар, шелковый пиджак, мягкие туфли от Гуччи, аметистовое кольцо на мизинце… Ему не хотелось отвечать.

– Ну, не важно, – продолжил Барент. – Конечно, вы правы. Вы до сих пор живы только потому, что являетесь посланником мистера Бордена, а нам бы очень хотелось побеседовать с этим джентльменом.

– Я не посланник, – резко сказал Сол.

Барент махнул рукой с ухоженными ногтями.

– Ну, тогда само послание, – поправился он. – Разница небольшая.

Раздались звуки гонгов, яхта начала разворачиваться и набирать обороты, словно намереваясь обойти остров. Сол увидел, как пристань озарилась ртутными лампами.

– Мы бы хотели, чтобы вы кое-что передали мистеру Бордену, – продолжил Барент.

– Боюсь, у меня не будет возможности сделать это, пока вы накачиваете меня наркотиками и держите в стальной камере. – Впервые с момента взрыва у Сола забрезжила какая-то надежда.

– Очень справедливое замечание, – согласился Барент. – Мы проследим, чтобы у вас появилась возможность встретиться с ним там, где… э-э-э… он сам захочет.

– Вам известно местонахождение Уильяма Бордена? – удивился Сол.

– Мы знаем, где он решил действовать.

– Если я встречусь с ним, то убью его.

Барент тихо рассмеялся. У него были идеальные зубы.

– Очень сомневаюсь, доктор Ласки. И тем не менее мы будем благодарны, если вы передадите ему наше послание.

Сол глубоко вдохнул морской воздух. Он не понимал, зачем он нужен этим людям в качестве посыльного, не знал, почему ему позволяют руководствоваться собственной волей, и не мог представить, что с ним случится, когда поручение будет выполнено. Голова у него кружилась от слабости и наркотиков, он едва держался на ногах.

– Что же ему надо передать?

– Скажите Вилли Бордену, что Клуб будет очень рад, если он согласится занять вакантное место в его комитете по выбору членов.

– Это все?

– Да, – ответил Барент. – Не хотите поесть или выпить перед тем, как мы расстанемся?

Сол на минуту закрыл глаза и еще крепче сжал перила.

– Вы ничем не отличаетесь от них, – произнес он.

– От кого?

– От бюрократов, начальников и гражданских служащих, превратившихся по воле Гитлера в членов айнзацгрупп, эсэсовцев, железнодорожных инженеров, военных промышленников и смердящих пивом сержантов, которые болтали своими толстыми ногами надо рвом, полным трупов…

Барент на мгновение задумался.

– Да, – наконец промолвил он, – думаю, в конечном итоге, все мы одинаковы. Ричард! Будьте любезны, проводите доктора Ласки к месту его назначения.

Они долетели на вертолете до широкой посадочной полосы на острове и, пересев в частный самолет, взяли курс на северо-запад. В течение часа до приземления Солу удалось поспать. Это был его первый здоровый сон за неделю, не спровоцированный наркотиками. Разбудил его Хейнс:

– Взгляните. – Он протянул Солу фотографию.

На снимке Арон, Дебора и девочки сидели, крепко связанные, на белом фоне, который не давал возможности определить, где они находились. Вспышка выхватила перепуганные лица и расширенные от ужаса глаза детей. Хейнс включил маленький кассетный магнитофон. «Дядя Сол, – раздался голос Арона, – пожалуйста, делай все, что они скажут. До тех пор, пока ты будешь это делать, они не причинят нам вреда. Следуй их указаниям, и нас освободят. Пожалуйста, дядя Сол…» Дальше запись резко обрывалась.

– Если вы попробуете связаться с ними или с посольством, мы убьем их, – прошептал Хейнс; двое других агентов спали. – Если будете делать то, что вам приказано, с ними ничего не случится. Понятно?

– Понятно.

Сол крепко прижался лицом к холодному стеклу иллюминатора. Внизу виднелись окрестности какого-то большого американского города. В свете уличных фонарей мелькали кирпичные здания и белые шпили муниципальных строений. Именно в это мгновение он понял, что ни для кого из них уже не остается никакой надежды.