Мы оставили Цзинь Вэньцина в кабинете Чжуан Чжидуна в тот самый момент, когда он услышал прерывающийся шепот женщины. Затем послышался грохот: книги с полки рухнули на кушетку. Воспользовавшись этим, женщина поднялась и со смехом полетела к маленькой дверце. Мужчина тоже захохотал и, кое-как подобрав книги, бросился за ней. В комнате сразу стало тихо. Цзинь поспешил выйти из кабинета, однако на пороге столкнулся со слугой. Тот, смущенно покраснев, извинился за хозяина:

– Господин все еще не проснулся. Завтра он сам нанесет вам визит!

Цзинь Вэньцин засмеялся, кивнул и направился к коляске. Кучер в одно мгновение домчал его до дома. Цзинь, конечно, не преминул рассказать обо всем своей супруге, и оба они вволю посмеялись.

Цзинь Вэньцин решил во время следующей встречи с Чжуан Чжидуном как следует расспросить его обо всем, что он видел. Но осуществить свое намерение ему не пришлось: хлопоты по отъезду из столицы так захватили его, что о другом некогда было и думать.

Прошло несколько дней, и назначенные на должность один за другим покинули Пекин. Цянь Дуаньминь направился в Шэньси и Ганьсу, Чжу Пу – в Чжэцзян, а Цао Ибяо вернулся на свою родину в Чанчжоу и стал жить отшельником. Цзинь Вэньцин тоже выбрал счастливый день, выехал вместе с домашними и вскоре добрался до Тяньцзиня.

В то время американская пароходная компания «Рассел и К°» была куплена китайским правительством за три миллиона серебряных лян и переименована в «Коммерческую пароходную компанию»[105]. Сделано это было руками Чэн Мушэна, с которым мы уже встречались на ужине у гетеры Лян Пиньчжу. Покупка компании явилась крупной вехой в истории китайской торговли. В момент описываемых событий Чэн Мушэн служил начальником тяньцзиньской морской таможни. Давно питая дружеские чувства к Цзинь Вэньцину и узнав, что тот покинул столицу, он забронировал для него на пароходе лучшую каюту, и путешествие для Цзиня, опекаемого самим начальником таможни, прошло исключительно удобно. Вскоре герой наш прибыл в Шанхай, но, поскольку с ним была служебная печать, он не решился задерживаться там надолго. Пересев на речной пароход, курсировавший по Янцзы, Цзинь Вэньцин добрался до Цзюцзяна. Здесь он сошел на берег и сушей отправился прямо в центр провинции – город Наньчан.

Приняв дела и вступив в должность, он провел необходимую подготовку и, по обыкновению, объявил о начале провинциальных экзаменов. Цзинь впервые занимал крупную должность, к тому же провинция Цзянси была родиной восьмичленных сочинений, где еще сохранился дух ученых прошлого, поэтому Цзинь Вэньцин оценивал работы с особой тщательностью и серьезностью.

За всевозможными событиями незаметно приходили весны и уходили осени, быстро промелькнуло два года. Как раз в это время шла франко-аннамская война[106]. Кормило власти находилось в руках князя Благонамеренного. Ему помогали канцлер Бао Цзюнь, министр чинов Гао Янцзао и министр работ Гун Пии – все они были знаменитыми и авторитетными сановниками своего времени. Правда, североаннамские области Сондай и Бакнин одна за другой пали, и государственному престижу был нанесен немалый урон, но это произошло только потому, что губернаторы провинций Гуанси и Юньнань легкомысленно доверились своим помощникам. Разгневанная вдовствующая императрица, конечно, сместила обоих губернаторов с должностей и предала их суду. Даже князь Благонамеренный, сановники Бао, Гао и Гун – короче говоря, весь состав Государственного совета – оказались в связи с этим отстраненными от управления. Во главе нового Государственного совета был поставлен князь крови Верный.

Для руководства военными действиями на границу были посланы другие сановники. Войска трех провинций – Гуандун, Гуанси и Юньнань – повели совместное наступление, рассчитывая восстановить прежнее положение. Таким образом, можно было считать, что боевой дух страны поднят.

Однако после падения Бакнина французы шаг за шагом продолжали продвигаться вперед, морская граница также была ими блокирована. Тогда в провинцию Фуцзянь в качестве подмоги был послан Чжуан Юпэй на должность командующего береговой обороной. Хэ Тайчжэнь с той же целью был послан на север, а Чэнь Шэнь – на юг. Почти все захваченные этим чрезвычайным указом чиновники принадлежали к «партии бескорыстных». Большинство из них состояло при императоре и занималось только литературой, поэтому, когда их постиг такой неожиданный взлет, все были очень удивлены.

Цзинь Вэньцин радовался, что его сверстники получили такие важные назначения. Он горячо желал, чтобы все они совершили невиданные подвиги и прославили ученое сословие. Но вместе с тем его душу мучила какая-то беспричинная тревога, словно древнего жителя Цзи, все время боявшегося, что на него свалится небо. Цзинь Вэньцин опасался, что они только на бумаге умеют рассуждать о стратегии, а практически ни в чем не разбираются и нанесут государству ущерб. Мог ли он предполагать, что его друзья еще окажутся сравнительно на высоте положения и что больше всех «отличится» не кто иной, как Чжуан Юпэй?

В июле пришла весть о полном разгроме мавэйской[107] эскадры. Каждый по-своему комментировал это событие: одни говорили, что Чжуан Юпэй сдался, другие – что он погиб, но все оказалось неверным. На самом деле Чжуан, прибыв в Фуцзянь, по-прежнему задирал нос и напускал на себя высокомерие процветающего столичного сановника и апломб знаменитого ученого. На генерал-губернатора и губернатора он даже смотреть не хотел. Между тем они были на редкость хитры и с удовольствием спихнули ему на плечи непосильную ношу. Чиновник, ведавший верфями, лишь внешне держался с ним корректно. Генералов Чжуан Юпэй не знал, солдаты не питали к нему никаких чувств, но он забыл об этом, захватил всю власть и, выдумав что-нибудь, кажущееся ему чрезвычайно умным, во что бы то ни стало добивался своего. Трудно было предвидеть, что французский адмирал Курбе столь бесцеремонно воспользуется его неподготовленностью и откроет огонь из корабельных орудий по портам во время сильнейшей бури!

Чжуан Юпэй думал-думал, но хоть кисть у него была и остра, а все-таки против винтовок не устояла; хоть блестящих теорий у него было и много, а все-таки пушки отразить ими он не мог. И пришлось ему улепетывать под дождем босым, не заботясь о том, сколько кораблей потоплено и сколько солдат убито. Отступил он на целых двадцать ли и укрылся в буддийской кумирне.

Лишь на четвертый или пятый день удалось выяснить обстановку и доложить о ней трону. Двор пришел в ярость, сместил Чжуана с должности и отправил в ссылку.

Когда Цзинь Вэньцин узнал об этом, его охватили сложные чувства: «В течение нескольких лет Чжуан Юпэй находился в зените славы, и вот – такое падение. Не захотел спокойно служить в академии, пожелал совершать подвиги, творить большие дела, а в результате стал предметом насмешек! Правительство тоже должно было внимательнее относиться к людям, а не бросаться ими. Совершенно очевидно, что Чжуан Юпэй мог бы принести пользу как справедливый чиновник, честно говорящий о злоупотреблениях трону. Так нет, надо было пренебречь его достоинствами и использовать его там, где он оказался слаб! А в результате пострадал не только Чжуан Юпэй, но и интересы государства!»

После описанного разгрома положение в стране еще более обострилось. На море был потерян Цзилун, на суше – Лангсон[108]. Если бы не генерал Фэн Цзыцай, который сумел при заставе Чжэньнань разбить французскую армию, уничтожить несколько десятков тысяч французских солдат, в течение восьми дней вернуть часть захваченных городов и сбить с французов спесь, невозможно даже представить себе, что сталось бы с Китаем. К сожалению, диктатор Ли Хунчжан, всеми силами стремившийся к перемирию, не сумел использовать победы, одержанной Фэн Цзыцаем, и принудил двор подписать позорный договор, который был составлен еще в период поражения Китая. Аннам был буквально подарен Франции. Хорошо еще, что собственной землей не пришлось поплатиться и без контрибуций обошлось, – уже одно это можно считать величайшим подвигом, за который китайцы должны славить Ли Хунчжана в веках!

Но не будем подробно распространяться об этом. Скажем только, что после подписания договора многие граждане, понимавшие, что такое престиж страны, горестно вздыхали и возмущались глупостью дипломатов. Что же касается прославленных чиновников и знати, живших словно в чаду, то они радовались договору и веселились от счастья.

Одним из таких людей был губернатор провинции Цзянси Да Син. Он происходил из богатой чиновничьей семьи и получил высокую должность без малейшего усилия, благодаря заслугам своих предков. Кроме пресмыкательства перед высшими и презрения к низшим, он знал еще толк в театральных развлечениях. Лишь в дни траура по императору в его управлении не гремели гонги и барабаны, не слышались звуки свирелей и песен. Дочь его была одновременно первой и по красоте, и по легкости поведения, и по любви к театральным развлечениям. В то время из всех подчиненных отца ей особенно старался угодить один начальник уезда по имени Цзян Ичэн. Не пожалев денег, он объездил чуть ли не всю Поднебесную и собрал на женские роли самых знаменитых актеров[109]. Тогда его пригласили в провинциальный центр, и здесь, в губернском управлении, он начал заниматься исключительно устройством спектаклей для губернатора, не помышляя ни о каких государственных делах. В городе даже сочинили стихотворение, высмеивающее его, в котором говорилось:

Даже по этим стихам можно представить, как привольно ему в то время жилось!

Когда Цзинь Вэньцин приехал в Цзянси и увидел, что творится в провинциальном управлении, ему стало не по себе. Однако губернатор Да Син, слышавший о нем как о вожде литераторов и знаменитом ученом, всячески старался с ним сдружиться. Чтобы не навлечь на себя недовольства сослуживцев, Цзинь был вынужден отвечать на приглашения и через силу создавать видимость хороших отношений.

Однажды, когда Цзинь Вэньцин только что вернулся из области в центр провинции, к нему пришел с визитом Цзян Ичэн. Зная, что он любимец губернатора, Цзинь поспешил принять его. Едва они встретились, как Цзян вытащил красный конверт и сказал, что его специально прислал губернатор. Цзинь Вэньцин вскрыл конверт, в нем оказалось приглашение на обед, который должен был состояться на следующий день.

Подозревая, что у начальника какое-то торжество, Цзинь спросил:

– А что будет завтра у губернатора?

– Ничего особенного. Просто устраивается развлечение, – ответил Цзян.

– Развлечение? Какое?

– Из западной части провинции Гуандун прибыла цирковая труппа. Там есть две девушки мяо[110] из провинции Юньнань, которые великолепно ходят по канату, могут прыгать на нем, плясать и выделывать разные штуки. Но самое удивительное, что они не только танцуют на канате, но и поют песню под названием «Хуагэ». Ее сочинила какая-то знаменитость по поручению наложницы генерала Лю Юнфу. Хуагэ – детское имя этой наложницы. В песне говорится о малоизвестных событиях франко-аннамской войны, вам стоит послушать ее!

Услышав, что в песне рассказывается о подвигах предводителя Черных знамен Лю Юнфу, Цзинь заинтересовался и ответил, что обязательно приедет.

На следующий день, задолго до указанного срока, он был уже в провинциальном управлении. Губернатор встретил его очень радушно, собственными руками распахнул ворота и провел Цзинь Вэньцина в приемную. В начале беседы губернатор не преминул выразить сочувствие Цзиню, которому, по его словам, пришлось много поработать во время выезда в области, затем рассказал о событиях в столице и, наконец, коснулся предстоящего развлечения.

– Вчера чиновник Цзян передал мне, что ваше превосходительство любезно приглашает меня посмотреть на канатоходцев. Я слышал, что это большие мастера, но не знаю, откуда они прибыли, – проговорил Цзинь Вэньцин.

– Это моя дочь, капризный ребенок, умолила господина Цзяна пригласить их из провинции Юньнань, – рассмеялся губернатор. – Сам хозяин труппы гуансиец, но у него есть две девушки племени мяо. Как рассказывают, они спаслись после разгрома отрядов Черных знамен, поэтому и знают песню «Хуагэ». Хуагэ была их наставницей.

– Не думал, что со старым воином Лю Юнфу могут быть связаны какие-либо пикантные истории! – произнес Цзинь Вэньцин.

– Эта песня, вероятно, сложена одним из сподвижников Лю Юнфу или Фэн Цзыцая, – продолжал губернатор, – так как в ней воспевается не столько любовь, сколько военные подвиги. Но, по-моему, автор песни вложил в нее и какой-то иной смысл! Между прочим, у актеров есть переписанный текст. Представление сейчас начнется. Прошу вас пройти в зал, где вы сможете получить текст, и ваш просвещенный взгляд сразу все установит!

С этими словами он повел Цзинь Вэньцина в сад, находившийся к востоку от провинциального управления. Здесь был большой павильон, внутри которого стояло несколько рядов стульев. Почти все видные чиновники провинции и местная знать уже явились. Заметив Цзинь Вэньцина, они поднялись и стали его приветствовать. Начальник уезда Цзян, расплывшись в улыбке, подскочил к Цзиню и, забросав его любезностями, усадил в середину первого ряда. Губернатор также сел рядом с ним.

Справа Цзинь Вэньцин увидел занавеску, за которой проступали очертания нарядных женских фигур. Знаменитая губернаторская дочь, вероятно, тоже была там. Канатоходцы расположились вне павильона. Между двумя деревянными треногами натянули толстый канат, и представление началось.

На канате стояла девушка лет семнадцати-восемнадцати с белым лицом, тонкими бровями и красивыми глазами. Она была одета в зеленую, цвета озерной воды, курточку с мелкими пуговицами, белый шелковый платок и узкие розовые штаны, из которых выглядывали крохотные ножки. В руках она держала обвитый белыми шелковыми нитями шест с двумя шарами, украшенными черной бахромой. Девушка ходила по канату, то опускаясь, то взлетая вверх, подобно плывущему дракону или испуганному лебедю. Зазвучала скрипка, и актриса, грациозно покачиваясь на канате, нежным протяжным голосом запела.

К Цзинь Вэньцину подошел начальник уезда Цзян и почтительно вручил ему тоненькую книжечку в синем полотняном переплете. На красной полоске заглавия стояло три иероглифа: «Песня Хуагэ». Следя за текстом, Цзинь Вэньцин слушал, как девушка поет на чистом пекинском диалекте:

Едва песня кончилась, в зале раздались дружные возгласы одобрения, которые, словно гром, всколыхнули воздух. Белоснежное серебро дождем посыпалось на красный ковер и осталось лежать на нем блестящими каплями. Когда все разошлись, Цзинь Вэньцин бросил певице двадцать серебряных долларов. Девушка тотчас спрыгнула с каната и, грациозно подойдя к губернатору и Цзиню, поблагодарила их.

– Кто научил тебя так хорошо петь? – поинтересовался Цзинь Вэньцин.

– Эта песня очень распространена в наших краях, – скромно отвечала девушка, – почти каждый знает ее. К тому же в ней говорится о том, что я сама испытала, поэтому исполнять ее совсем нетрудно.

– Ты действительно служила в войсках Черных знамен? – осведомился губернатор.

Девушка кивнула.

– Значит, Хуагэ была твоей начальницей, – промолвил Цзинь Вэньцин. – Когда же вы расстались?

– После поражения в Сондае «Отряд летающих на облаках» был распущен.

– Где же сейчас Хуагэ? – продолжал губернатор.

– Я слышала, генерал Лю снова взял ее к себе.

– А Хуагэ способнее тебя? – лукаво прищурился Цзинь Вэньцин.

Девушка рассмеялась:

– Вы просто шутите! Ведь она всех нас выучила, как же можно нас с ней сравнивать?! Лучшим в войске Черных знамен был Полк щитоносцев, а самые отборные его воины входили в Отряд летающих на облаках. Хуагэ была командиром этого отряда. Пожалуй, не только среди нас, но и во всем мире не найдется ей равной. Поэтому генерал Лю и не смог расстаться с ней.

Пока длились эти расспросы, в зале уже были накрыты столы. Один стол оказался в центре, два слева и два справа – для женщин. Губернатор пригласил Цзинь Вэньцина сесть на почетное место у центрального стола, вместе с провинциальным судьей, начальником области и начальником округа.

Вскоре замелькали чаши с вином, начались застольные игры, завязался непринужденный разговор. Губернатор предложил гостям отведать устриц и попросил их говорить только о любви и свиданиях. Когда половина вина была выпита, снова начались выступления канатоходцев. На этот раз на сцену вышла другая девушка, одетая словно Красный ребенок[121]. На двух канатах она выделывала различные трюки: то стремительно летела вперед, то медленно и плавно скользила, то вставала на голову, то делала сальто. Порою она напоминала бабочку, порхающую вокруг цветов, порою – попугая, висящего на ветке вниз головой. Все номера она проделывала с таким блеском, что дочь губернатора, не выдержав, показала из-за занавески свой прекрасный и строгий лик. С точки зрения Цзинь Вэньцина, в акробатических номерах не было ничего интересного, поэтому, отведя глаза от каната, он невольно устремил их в сторону занавески.

Вскоре пир окончился: хозяин и гости повеселились вволю. Лишь в сумерках Цзинь Вэньцин распрощался и вернулся к себе. Отдохнув несколько дней, он снова отправился проводить экзамены в округ Цзюцзян, что заняло у него больше месяца.

Когда экзамены закончились, было уже начало осени. Цзинь Вэньцин внезапно вспомнил о краснеющих листьях клена, головках камыша, которые делают таким неповторимым осенний ландшафт реки Синьцзян, и ему страстно захотелось взглянуть на все это. Наняв лодку, он договорился с несколькими сослуживцами поплыть к Беседке лютни, где некогда бывал знаменитый Бо Цзюйи.

В начале следующего месяца они уже плыли по реке. Поднимая бокалы с вином, Цзинь Вэньцин и его коллеги весело беседовали о древнем и современном.

Внезапно ветерок донес до их слуха то звонкие, то замирающие звуки флейты.

– Странно! – воскликнул Цзинь. – Кто это глубокой ночью на пустынной реке предается таким просвещенным забавам?

Он встал и открыл окошко каюты. Перед ним была бескрайняя серебристо-белая поверхность, в которой колебалось отражение горы, точно готовое расколоться на множество кусков.

– Отчего это ветра нет, а на воде волны? – удивились чиновники.

– Ничего странного: здесь глубоко, – пояснил Цзинь Вэньцин.

Через некоторое время он вдруг указал на реку и вскричал:

– Смотрите, смотрите! К нам плывет маленькая лодочка. Слышите, как скрипят весла? Это оттуда доносятся звуки флейты.

Он наклонил голову и прислушался:

– Играет!

Пока он говорил это, лодка подплывала все ближе. Когда между ними осталось расстояние, не превышающее полета стрелы, путешественники услышали, как чей-то голос поет:

– Прекрасная песня, и мелодия новая! – воскликнул Цзинь Вэньцин. – Нет, вы послушайте!

А человек продолжал петь:

– Судя по песне, это какой-то опальный чиновник, недовольный судьбой и миром! – заключил Цзинь Вэньцин. – Но кто именно?

В этот момент лодка подошла к ним вплотную. Фонарь на ней не горел, и Цзинь при лунном свете с трудом различил, что в лодке сидят двое: мужчина и женщина. Он приготовился слушать дальше, но тут мужской голос произнес:

– Надоело петь. Налей-ка мне лучше вина!

По выговору Цзинь Вэньцин понял, что перед ним пекинец. Голос показался ему знакомым, но он еще не решился сделать окончательный вывод, когда мужчина, словно желая облегчить ему задачу, громко продекламировал:

– Какая еще конопля?..[122] А ну тебя! – услышал Цзинь Вэньцин голос женщины.

Ее спутник рассмеялся:

– Если бы передо мной не было твоего очаровательного личика, я бы никогда не смог сложить такой парной надписи!

Сгорая от любопытства, Цзинь Вэньцин высунул голову из каюты, намереваясь хорошенько рассмотреть прибывших. Мужчина в этот момент тоже распахнул окошко и высунулся, так что они едва не столкнулись лбами.

– Да ведь это Вэньцин?! – закричал вдруг мужчина.

– О! Какая удивительная встреча! – воскликнул в свою очередь Цзинь. – Каким образом ты попал сюда?

– Это трудно передать в двух словах. Давай я перейду к тебе на лодку, и мы поболтаем!

Цзинь Вэньцин приказал остановить лодку, и мужчина одним прыжком перескочил в нее. В связи с этой встречей уместно привести следующие стихи:

Если вас интересует, что это был за человек, прочтите следующую главу.