В 1950-х годах женщины носили боты с каблуками. Каблуки были полыми, чтобы их можно было надевать прямо на туфли. Зимние ботики были оторочены мехом.
Раньше в театр ходили в нарядных платьях и красивой обуви. В театральных гардеробах ботики принимали и ставили в ячейку, выдав номерок.
В детстве я набивала пустые каблуки у бот обрывками газеты, надевала мамино крепдешиновое платье, брала в руки ее лаковую сумочку с фигурной застежкой, снимала с вороха подушек кружевную накидку, цепляла ее на голову и отправлялась на «бал». Чем не принцесса?
В остальных случаях самой моей любимой обувью были сандалии. Коричневые, из натуральной кожи, с перепонкой, которая застегивалась на железную пуговку. Все лето я бегала в них, и к концу летних каникул от них оставались одни подметки – тоже из натуральной кожи. За лето нога вырастала, и бабушка, чтобы я не натирала пальцы, просто обрезала мысок сандалий.
У мамы была финская швейная машинка «Тикка» белого цвета, с полированной тумбой и множеством ящичков, в которых лежало много всего интересного. Она до сих пор у меня стоит.
Сейчас даже в школах не учат этому девочек, а раньше, в 1950-х, в любом клубе был кружок «кройки и шитья». В такой кружок ходила и моя мама. На Кузнецком Мосту, в Доме моделей, на первом этаже продавали выкройки. Мама туда часто ездила, и я каждый раз увязывалась за ней – рядом был ГУМ с чудесным мороженым.
Выкройки привозились домой, и вся женская половина коммунальной квартиры собиралась на обсуждение. Звучали уже забытые слова «пыльник» (женский летний плащ из легкой ткани) и «песочник» (комбинезон с короткими штанишками из ситца для детей). Такой песочник был и у меня.
Мама сама неплохо шила, но, когда дело касалось чего-нибудь серьезного, прибегала к помощи профессиональной портнихи. Папа это называл «фасонистый пошив».
Как же я любила ходить с мамой к ее портнихе, которая жила около Смоленской площади в деревянном двухэтажном доме! Высотка только строилась. От Бородинского моста мы поднимались вверх по деревянным ступенькам. Потом шли улицей, где стояли одноэтажные и двухэтажные дома. Заходили в подъезд, где почему-то всегда пахло тушеной капустой, и по деревянной скрипучей лестнице поднимались на второй этаж.
Маленькая комната была разгорожена ширмой, на которой красовались яркие павлины. В углу на столе стояла старая ручная швейная машинка. На этажерке и свободных местах лежали разноцветные отрезы. Рядом со столом стоял манекен без головы и ног, на нем всегда была пришпилена булавками очередная заготовка.
Эта комната казалась мне пещерой сокровищ. Я мало что понимала из разговора мамы и портнихи, но звучало это завораживающе – рюш, волан, жабо, баска, плиссе, гофре. А уж слово «лекало» и вовсе казалось заклинанием волшебника.
Чтобы я не мешала, мне разрешали копаться в шкатулках. Чего там только не было! Маленькие и большие крючки, кнопочки, бусинки… Особенно, конечно, я любила пуговицы. Иногда портниха дарила мне одну-две из особенно приглянувшихся. Их я, как сокровище, держала в кулачке до самого дома, боясь, что они выпадут из кармана.