Я проснулся от мягкого, золотистого света, пробивавшегося сквозь плотные шторы. Сознание вернулось не сразу, вместе с ним пришло приятное, ленивое тепло во всём теле и лёгкая, приятная усталость в мышцах. Повернув голову, я увидел Марию. Она спала рядом, развернувшись ко мне, её дыхание было ровным и глубоким. Одеяло сползло до её талии, обнажив гладкую, бледную кожу плеч, изгиб ключицы и начало упругой груди. Она лежала совершенно голенькая, без всякого стыда или напряжения, отдавшись глубокому сну после вчерашних волнений.

Я не стал шевелиться, боясь её разбудить. Вместо этого я просто лежал и смотрел. С лёгкой, глупой улыбкой на лице я приподнял край одеяла чуть выше, чтобы лучше видеть её. В холодном утреннем свете она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой, но я-то знал, какое живое, тёплое и отзывчивое тело скрывается под этой безупречной поверхностью. Я лежал довольный, почти гордый, и этот миг простого, тихого созерцания казался драгоценным и украденным у всей этой дворцовой суеты.

Мария пошевелилась, её дыхание сбилось. Длинные ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза. Первое, что она увидела, проснувшись, — это моё лицо, смотрящее на неё, и приподнятое одеяло в моей руке. Её сонный взгляд метнулся от моих глаз к её собственному обнажённому телу, и сознание в одно мгновение прочистилось.

Она вскрикнула — негромко, но отчаянно — и с силой рванула одеяло на себя, закутавшись с головой, как в кокон.

— Как ты… как ты смеешь? Совсем уже? — её голос, приглушённый тканью, звучал возмущённо и сонно одновременно.

Я не мог сдержать усмешку.

— А что такого? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Что такого⁈ — она высунула из-под одеяла только взъерошенную голову, чтобы вновь возмутиться, но тут же замолчала. Я видел, как по её лицу проходит волна осознания. Её глаза, широко раскрытые от негодования, вдруг смягчились, затем забегали, снова и снова переигрывая в памяти отрывки прошлой ночи. Вспыхнула яркая краска, залившая щёки, уши, даже шею. Она снова нырнула под одеяло, но теперь уже от стыда.

Я не выдержал и, преодолевая её слабое сопротивление, обнял этот тёплый, одеяльный свёрток, притянув к себе.

— Ты чего? — тихо спросил я, уже без усмешки.

Она замерла, затем из глубины кокона донесся глухой звук. Одеяло сползло, и она, всё ещё пунцовая, уткнулась горячим лицом в мою голую грудь, прячась от мира и от собственного смущения.

— Ничего, — пробубнила она уже совсем тихо, почти неразборчиво.

Я просто улыбался, гладя её по спутанным утренним волосам, наслаждаясь этой простой, неловкой близостью. Эту идиллию нарушил тихий, но чёткий стук в дверь, а затем её скрип. В комнату, опустив глаза, вошли Оливия и личная служанка Марии — та самая строгая девушка.

— Просим извинить, что вторгаемся, — начала служанка Марии, глядя куда-то в район наших ног. — Но… у принцессы есть дела. Утренний совет с её величеством императрицей.

Мария вздохнула, полный усталой покорности судьбе. Она резко села, собираясь встать, но движение одеяла снова открыло её плечо и часть груди. С криком «ой!» она снова нырнула под одеяло, как испуганная черепаха.

— Где моё бельё? — отчаянно прошептала она мне прямо в ухо, роясь рукой под подушкой и под одеялом.

Я пожал плечами и начал невинно поднимать взгляд к потолку. Мария, не найдя ничего под рукой, тоже подняла глаза. Служанки, почуяв неладное и следуя нашему взгляду, тоже осторожно подняли глаза.

На массивной хрустальной люстре в центре комнаты, на одной из изящных подвесок, раскачивался, словно странное праздничное украшение, чёрный кружевной лифчик Марии.

Наступила мёртвая тишина. Мария застыла, её лицо выражало такую гамму чувств — от шока и непонимания до жгучего стыда и ярости, — что я едва не рассмеялся.

— Ты что вытворял ночью⁈ — прошипела она, обернувшись ко мне, её глаза метали молнии.

Я только усмехнулся, поймав её взгляд.

— А то ты, блин, не знаешь, — парировал я тихо, но достаточно чётко.

Служанки стояли, устремив взоры в потолок. Их лица были каменными масками профессионального нейтралитета, но я видел, как дёргается уголок губы у Оливии, а у служанки Марии слегка задрожали ноздри от сверхусилий, чтобы не выдать ни единой эмоции. Кажется, утренняя служба при дворе сегодня обещала быть для них особенно тяжёлым испытанием на прочность.