Памятник ослепительно сверкал в лучах вечернего солнца.

Ученики несли мраморный памятник строго вертикально, именно так, как ему предстояло когда-нибудь возвыситься над могилой. На отполированной поверхности золотыми буквами сияла надпись:

Коста Вуич

профессор Первой мужской гимназии

скончался в 1... году

Памятник сей воздвиг себе при жизни

Коста Вуич

Профессор устроился рядом со своим изваянием: «Ничего не забыли?»

«Михайлу Петровича в углу и Бранко Радичевича на стене».

«Ступай, Митрович, за обоими».

В холостяцких квартирах профессора Вуича не было ни родительских портретов, ни икон или лампад. Лишь одна святыня в изысканной раме и под стеклом неизменно висела над изголовьем его кровати — стихотворное послание Бранко Радичевича. Как утверждал Милутин Драгутинович, эти строки свидетельствовали о том, что некогда Коста и Бранко стали побратимами:

Любезнейший Коста, брат названый мой!

Вот тебе стадо овец белоснежных,

Восемь десятков книг драгоценных.

Прими, перечти, на базар их гони,

Продай все сполна, ни одной не дари,

За каждую овечку два целковых проси

Стой на цене, толстосумов тряси!

На каждый десяток, что в путь отправляешь,

Любую овечку себе забираешь

И все те издержки, что случатся в пути,

Себе ты с лихвою вернёшь, побратим!

О, книги дивные! В них яд гнездится!

О, стадо чудное! Их волк убоится!

То тихо лежат, то вдруг как закричат —

Что за диво, помилуй? Что сие означает?

Ничего, брат, всего лишь чудесные сны

И безумье крадётся по краю весны.

Вена, 18/6 декабря 1847

Бранко Радичевич

Ландштрассе, Унгаргассе 442

Милутин видел в этих стихах глубочайший смысл. Они доказывали, что первые восемьдесят экземпляров сочинений Радичевича попали в Белград исключительно благодаря дружбе профессора с поэтом. Шествие тронулось: сначала подвода со шляпами и гардеробом; затем вторая с кроватью и книгами; подвода апатинского кирпича, окружённая учениками; и, наконец, экипаж с профессором Вуичем и его памятником.

Белградцы высыпали на улицы, привлечённые слухами о невиданной процессии. Над толпой разносилась песня выпускников:

По Белграду слухи ходят,

Что за диво? - говорят:

Люди поглазеть выходят:

Едет! Едет он опять!

Едет, едет наш профессор!

Перемен он не страшится,

Пожелал он новоселья,

Иль хозяин не годится?

Переехал наш профессор

Просто потому, что может,

Чтоб студенты не скучали,

Он традицию продолжит!

У ворот гимназии их ждал директор Джуро Козарац, лицо которого выражало нетерпение: «Ну-с, каковы ваши выводы, господин Вуич?»

«Я провёл тщательное расследование».

«И какое наказание определили? Только, ради Бога, не предлагайте снова всё обдумать, чтобы в итоге оставить без последствий!»

«Не стану этого говорить, господин директор, ибо вы уже изволили это произнести. Но, тем не менее, предлагаю сперва разобраться».

«Никакого разбирательства, коллега Вуич! Какое наказание вы избрали?»

Голос профессора внезапно приобрёл стальную твёрдость: «Я не стану их наказывать. Нет оснований».

«А как же нарушение порядка? А жалоба госпожи Маринкович?» — Козарац повысил голос, не веря своим ушам.

«Я прекрасно осведомлён, господин директор, что супруга министра подала жалобу. Но это была не политическая демонстрация, и не хулиганство, а любовная серенада».

«Я.. я просто потрясён, коллега».

«И я потрясён, господин директор», — холодно ответил профессор, — «тем, насколько у госпожи министерши отсутствует музыкальный слух и с каким упорством она это демонстрирует. Да, мои ученики пели под её окнами, но свою серенаду они адресовали не министру и не его супруге, а их дочери. Госпожа Маринкович хочет иметь одновременно и дочь-невесту, и покой. Но так не бывает. Если господин Маринкович и занимает министерскую должность, то у его дочери никаких чинов нет. Поэтому, господин директор Козарац, я не намерен их наказывать».

Директор вспыхнул: «Как понимать ваши слова, коллега? Мои указания по поводу происшедшего были предельно ясны».

«Как отказ, господин директор. Думаю, иначе их понять не получится», — профессор Вуич явно нарывался на увольнение.

«В таком случае, уважаемый коллега, я вынужден доложить господину министру просвещения и вероисповеданий и потребовать…»

«Хотите сказать, господин Козарац, что попросите министра не отправлять меня на пенсию по выслуге лет, а уволить по статье? Если так, то пусть лучше накажут меня, а не их. Мой жизненный путь движется к завершению, а их только начинается».

«Вы забываете о моём праве налагать дисциплинарные взыскания. И если я им воспользуюсь…»

«Ну так накажите их сами!» — внезапно взорвался профессор. — «Но позвольте вам дать один совет, господин директор. Выговор от вас наказание слишком суровое. И вы не сделаете этого, потому что тогда оппозиционная пресса напишет, что супруга министра внутренних дел преследует учеников за безобидную серенаду».

«Да как вы смеете?» — директор аж подпрыгнул в кресле, — «Вас всегда считали человеком аполитичным!»

«Быть аполитичным не значит терпеть выходки министерских жён, которые, между нами говоря, не имеют ни слуха, ни понимания прекрасного», — профессор Вуич развёл руками, словно собирался заполнить собой весь кабинет. - «Как я смею? Да мне нечего терять! Какая разница, выйду я на пенсию с орденом или в качестве наказания? В данном случае наказание станет мне лучшей наградой!»

«У меня нет слов, коллега. Просто нет слов. Раньше у нас был класс, развращённый благодаря небрежению классного руководителя своими обязанностями! А что имеем мы теперь? Страшно подумать! Вместо того чтобы воспитать учеников и подготовить их к жизни, профессор сам подвергся дурному влиянию своего класса. То, что происходит с этим классом, не имеет никакого отношения к образованию!»

«Зависит от того, что считать образованием, господин директор. Для меня образование — это когда ученики чему-то учатся; потом, конечно, большую часть забывают; а вот то, что останется, и является настоящим образованием».

«Это уже ни в какие ворота! Ваш класс совершенно распущен!»

«Благодаря этому выпуску, коллега, вам выпадет честь стать первым директором Первой мужской гимназии, который представит в министерство отчёт о выпускном классе, где обучалось четырнадцать отличников, включая блестящего математика, выдающегося естествоиспытателя, беспощадного логика и одного великого поэта.»

«Гм!» — фыркнул Козарац. Ему польстило это «первый директор», но отступать он не собирался: «Великий поэт, сочиняющий серенады».

«Это покажет будущее».

«Будущему нужны не певцы серенад, а поэты вроде того, что печатался в «Српче», неизвестного мне ученика под псевдонимом М.М. Даже просветительский совет и сам господин министр одобрили его патриотические вирши».

«М.М? Милорад Митрович! А вам, господин директор Козарац, решать — поощрить ли его за публикацию в «Српче» или наказать за любовные стихи. Выбирать вам, а я свой выбор сделал. Я, как мог, преподавал им немецкий, но что-то подсказывает мне, господин директор, что в грядущем и о вас и обо мне будут знать лишь потому, что нам выпала честь быть их учителями», - выложив всё, что хотел, профессор Вуич покинул кабинет директора.

«Ну, что ж, вот и вы покидаете эти стены. Оставаясь при этом всё теми же негодяями, от первого до последнего!» - произнёс профессор Вуич, входя в класс.

«Panta rei!⁸» - провозгласил Цвийич.

«Да уж, panta rei...» - повторил профессор Вуич.

«А вот и Панта, кстати» - удивился Михайло Петрович.

«Петрович, в угол!»

«За что, профессор?»

«Ты прекрасно знаешь, что это означает гераклитово «всё течёт» на латыни, но придумал себе какого-то Панту!»

«Всё, конечно, течёт, а выносит всё в то же место», - и Петрович отправился в угол.

«А в месте том Панта!»

«Присоединяйся к товарищу, Попович - в угол».

«Панта ждёт на улице», - в класс ворвался запыхавшийся Любомир Стоянович: «Панта Йованович, придворный фотограф, пришёл сделать прощальное фото. Директор Козарац уже во дворе».

«Всё сделали, как вы велели, господин профессор. Думаю, останетесь довольны», - на пороге квартиры профессора Косту Вуича встретил его новый домохозяин Ивкович.

«А что я велел?» - спросил профессор.

«Картину повесить, господин профессор».

«Какую картину?» - профессор не припоминал никакой картины.

«Которую принесли двое ваших учеников, немного чудные такие, честно говоря».

«И где же этот шедевр?»

«На стене, очень похоже на вас получилось». - профессор открыл дверь и столкнулся лицом к лицу со своей карикатурой. Солнечные лучи падали так причудливо, что профессору Косте Вуичу показалось, что нарисованный двойник лукаво подмигнул ему.

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

Кафана - чисто балканское понятие, что-то среднее между кафе, рестораном и трактиром.

[

←2

]

Земун, на другом берегу Дуная, был в те времена частью Австро-венгерской империи. Поэтому можно было переправиться на другой берег и послать письмо из-за границы.

[

←3

]

Ске́рлич Йо́ван (Jован Скерлић, Jovan Skerlić) - сербский общественный деятель, литературовед, литературный критик и журналист. Родился в семье преуспевающего торговца, отец Милош, шляпных дел мастер, владел небольшим шляпным производством и магазином в центре Белграда, мать Персида (урождённая Миркович).

[

←4

]

Первая гимназия располагалась в Доме Капитана Миши, известное здание в Белграде.

[

←5

]

В оригинале - Ni po babu, ni po stričevima (ни по бабке, ни по дядькам), на русский прямо непереводимое идиоматическое выражение, значит «по справедливости». Поэтому в оригинале кличка одного ученика была «ни по бабке», а второго «ни по дядькам».

[

←6

]

Посмертное объявление (смртовница) - балканская традиция, когда на улице вывешиваются объявления о смерти жившего на улице человека.

[

←7

]

Бранислав Нушич - сербский писатель и драматург, поэт, дипломат, журналист. Член Сербской академии наук (с 1933 года).

[

←8

]

Panta rei - все течет на латыни. Однако, есть и сербское имя Панта, оттого далее и игра слов.