В последнюю пятницу конгресса мой хозяин поднялся с места, и в зале воцарилась тишина; сотня его коллег подались вперед в своих креслах и, затаив дыхание, ждали его ответа фон Хельрунгу. От этого зависела судьба их науки. Если бы он потерпел неудачу, монстрология была бы обречена. Ее бы никогда не рассматривали как полноценную дисциплину, а тех, кто ее практиковал, отныне и навсегда считали бы смехотворными и эксцентричными псевдоучеными на периферии «настоящей» науки. Фон Хельрунг провел впечатляющую презентацию, переработав изначальный доклад, чтобы включить в него звездного свидетеля, «незаменимое доказательство», как он его называл, – некоего Уильяма Джеймса Генри, специального помощника главного докладчика с противной стороны!

Я ждал, что выступление доктора будет таким же неуклюжим, как и репетиции – с логическими провалами и неубедительной аргументацией, – и не был разочарован в своем ожидании. Его было больно слушать, но все вежливо слушали. Настоящее представление было впереди – вопросы и ответы.

Фон Хельрунг задал первый вопрос сразу же по завершении ответного слова Уортропа.

– Я благодарю моего дорогого друга и бывшего ученика, досточтимого доктора Уортропа, за его убедительный и абсолютно искренний ответ. Я польщен – даже смущен – тем, что именно мне адресован этот пылкий – я бы даже сказал, страстный – ответ. Я его хорошо выучил, не так ли?

Он присоединился к нервному смеху присутствующих.

– Но, если досточтимый доктор не возражает, у меня есть к нему один-два вопроса, Спасибо. Я знаю, что время идет, нам надо успеть на поезда, мы стремимся домой, к своим семьям и, конечно, к своей работе… И нам надо похоронить друзей. Увы! Таков наш удел. Такова цена, какую мы платим за расширение человеческих знаний. Доктор Граво это понимал и принимал. Мы все это принимаем. Даже Джон… – У него надломился голос. – Даже Джон это принимал. Но я отвлекся. Теперь к моему вопросу, доктор Уортроп, mein Freund. Если ваша гипотеза относительно этого в высшей степени странного и печального случая верна, то как вы объясните свидетельства вашего собственного ученика касательно природы этого чудовища?

– Я это уже объяснял, – глухо сказал доктор. Хотя опухоль на его скуле немного опала, ему все еще было больно говорить. – Свидетельства объясняются так же просто, как рана у него на шее.

– А, вы имеете в виду укус олгой-хорхоя, от которого он пострадал до тех событий, о которых он сегодня свидетельствовал?

– Я имею в виду именно это. Действие яда этого создания хорошо задокументировано некоторыми из людей, сидящих сейчас в этом зале.

– Но, насколько мне известно, добрейший Адольфус Айнсворт ввел ему противоядие всего через несколько минут после укуса.

– Так же хорошо описана в литературе, – сквозь сжатые зубы произнес доктор, – тенденция к тому, что жертва испытывает длительные перемежающиеся симптомы и после приема противоядия.

– Значит, вы заявляете, что свидетельства герра Уильяма Генри – это сон? – Он тепло улыбнулся.

– Точнее назвать это галлюцинацией.

– Он не слышал, как аутико звал его на ветру?

– Конечно, нет.

– И аутико не переправил его в Монструмариум, сев вместе с ним на этот ветер?

– Я бы попросил вас и всех присутствующих здесь закрыть глаза и вообразить себе эту сцену.

Послышались редкие аплодисменты. Уортроп выиграл очко.

– Тогда как, по-вашему, он доставил его сюда из того подвала? Нанял извозчика?

Теперь смех, гораздо более громкий, чем скромные аплодисменты. Очко в пользу фон Хельрунга.

– Я предполагаю, что он его принес.

– Пешком.

– Да, конечно. Под покровом темноты.

– Я понимаю. – Фон Хельрунг закивал с притворной серьезностью. – Теперь хочу привлечь ваше внимание к первому случаю, доктор Уортроп. Вы утверждаете, что это существо…

– Джон. Его звали Джон.

– Да, когда-то он был Джоном.

– Он всегда был Джоном.

– Вы утверждаете, что он выпрыгнул из окна с четвертого этажа больницы…

– Я утверждаю, что он ушел через это окно. По водосточной трубе – вверх или вниз. Он не «улетел на сильном ветре», как вы предполагаете – если вы не имеете в виду, что у него выросли крылья.

– А как насчет других свидетельств – что вы скажете о них? – Старый австриец поднял стопку данных под присягой показаний. – Это тоже несчастные жертвы Смертельного Червя?

Уортроп с исказившимся лицом переждал, пока утихнет смех, и только потом заговорил:

– Я не знаю, чем они страдают – разве что разновидностью массовой истерии, усугубленной чрезмерной тягой издателей к тому, чтобы продать как можно больше газет.

– Так вы хотите, чтобы эта наша августовская ассамблея отвергла данные под присягой свидетельства семидесяти трех свидетелей на основании… чего? Чего, доктор Уортроп? На основании того факта, что, поскольку вы говорите, что этого не может быть, то этого не может быть? Не в этом ли вы меня обвиняете? В допущении неподтвержденных фактов?

– Я не обвиняю вас в допущении неподтвержденных фактов. Я вас обвиняю в том, что вы их высасываете из пальца.

– Очень хорошо! – воскликнул фон Хельрунг, драматическим жестом бросая бумаги. – Скажите мне, просветите всех нас, милейший доктор, что убило Пьера Ларуза? Что содрало с него кожу, съело его сердце и насадило его на кол? Что затащило сержанта Хока на сорок футов к небу и распяло его на самом высоком дереве? Что такого наш любимый коллега нашел в пустыне, что могло бы сделать с ним это? – Он махнул рукой на анатомический стол, на котором под ярким светом ламп сцены лежало тело.

– Я не думаю, – осторожно сказал доктор, – что он вообще что-то нашел – Он встал со стула. Я едва сдержался, чтобы не броситься к нему. Казалось, он готов упасть в обморок. – Я не знаю, кто убил Пьера Ларуза. Это могли сделать туземцы в состоянии суеверного ужаса. Это мог быть рассерженный кредитор или кто-то, кому он задолжал в карты. Возможно, это сделал и сам Джон после того, как попал под власть какой-то демонической силы. Сомневаюсь, что кому-то суждено это узнать. Что касается Хока… это типичный случай лесной лихорадки. Я спрашиваю, какое объяснение лучше: что что-то бросило его сверху или что он вскарабкался на это дерево? Мальчик размером вдвое меньше него забрался на это дерево. Почему же не мог этого сделать он?

Он посмотрел на тело своего друга, потом отвернулся.

– А Джон… Думаю, это главный вопрос, не так ли? Что случилось с Джоном Чанлером? Вы хотели бы представить его чудовищем, и, думаю, его можно так назвать. Я не отрицаю его преступлений. Я не говорю, что он страшно страдал от чего-то такого, что я плохо понимаю. Ключ в том… Ну, думаю, я единственный садовник на земле, который не знает семян, которые он засевает. Но я скажу, – тут голос монстролога стал суровым. – Я скажу, что он сделал все возможное, чтобы оправдать наши ожидания. Вы хотели, чтобы он стал чудовищем, и он вам подчинился, ведь так, Meister Абрам? Он превзошел ваши самые дикие мечты. Мы изо всех сил пытаемся стать тем, что в нас видят другие, не так ли? Я пытался его спасти. С самого начала я хотел отдать за него свою жизнь, но нет любви сильнее, чем это…

Он замолчал, захлестнутый своими эмоциями. Я поднялся, чтобы пойти к нему. Он жестом меня остановил.

– Он спрашивал меня: «Что мы дали?» Не скажу, что я вполне понимаю, что именно он имел в виду, но вот что я знаю точно: это недопустимо. Я этого не допущу. Вы не надругаетесь над его телом, как надругались над памятью о нем. Это то, что я могу ему дать. Это все, что я могу ему дать. Я похороню своего друга, и я клянусь, что убью любого, кто попытается мне помешать.

Он обвел собравшихся взглядом, и они не выдержали его праведного взгляда.

– Теперь голосуйте. Я больше не отвечу ни на один из ваших вопросов.

Началось голосование, и мы с доктором ушли в свою личную ложу. Голосование сделали, по настоянию фон Хельрунга, тайным. Уортроп лег на диван, скрестив руки на груди и положив голову на подлокотник. Он смотрел на расписной потолок и отказался наблюдать за голосованием.

Наше молчание было не из приятных. После смерти Чанлера доктор почти не говорил со мной. Когда он посмотрел на меня, я понял, что он скорее смущен, чем разозлен. Когда все начиналось, он был твердо убежден, что его другу нет спасения, а в конце так же твердо верил, что сумеет его спасти. И казалось, это выше его понимания, что его веру разбил я, единственный оставшийся на земле человек, хоть как-то привязанный к нему.

Так что мне потребовалась немалая храбрость, чтобы попробовать разбить стену, которую он возвел между нами.

– Доктор Уортроп, сэр?

Он глубоко вздохнул. Он закрыл глаза.

– Да, Уилл Генри, в чем дело?

– Почему – извините, сэр, но я все думаю – почему вы решили искать меня в Монструмариуме?

– А ты как думаешь?

– Нас кто-то видел?

Он покачал головой; его глаза оставались закрытыми.

– Попробуй еще раз.

– Доктор Доброджану – он пошел туда за нами?

– Нет. Когда он обнаружил, что ты исчез, он сразу вернулся к фон Хельрунгу.

– Значит, вы догадались, – заключил я. Это было единственное объяснение.

– Нет, я не догадался. Я извлек урок из бойни в доме Чанлеров. В чем заключался урок, Уилл Генри?

Как я ни старался, я не мог вспомнить из той жуткой сцены ничего поучительного, кроме отвратительной замогильной шутки, выведенной над дверью в спальню: «Жизнь это».

– Джон сам рассказал мне, где тебя найти, – объяснил монстролог. – Так же, как он пытался рассказать, где искать Мюриэл. Когда Доброджану пришел с новостями, я сразу понял, куда он тебя забрал. Разве ты не помнишь, что он сказал: «Он выставит тебя в Мусорке для чудищ, где всем вам, грязным тварям, и место». – Он открыл глаза, приподнял голову и выглянул через барьер. – Хмм. Они не торопятся. Интересно, хорошо это или плохо. – Он снова лег. – Кстати, они нашли девочку Новакову в грязи на дне, когда осушили подвал.

Я знал, что она была не единственной жертвой, которую нашли в том подвале. Он заметил мое волнение и сказал:

– Ты ничего не мог сделать, Уилл Генри.

Я ответил:

– Это как раз то, что я сделал, сэр. Ничего.

– Бесполезно себя винить. Что, это возродит девочку или изменит будущее? Ты сделал в точности то же самое, что сделал бы я, что сделал бы любой при таких обстоятельствах. Представь, что ты бы взял ребенка и ушел Как много новых жертв пало бы в ту ночь из-за твоего ненужного альтруизма? В жизни часто приходится делать трудный выбор, Уилл Генри, и в монстрологии это приходится делать даже чаще.

Он ждал моего ответа. Он знал, что я соглашусь. Я всегда с ним соглашался. «Если бы в доме случился пожар и я велел тебе залить пламя керосином, ты бы крикнул: «Да, сэр! Да, сэр!» и устроил нам второе пришествие!»

– Я должен был его спасти, – сказал я.

– Спасти? От чего спасти? Ты тогда не имел представления, находился ли Джон в доме.

– Я должен был его спасти, – повторил я.

– Очень хорошо. Предположим на минуту, что спас. И предположим, что ты выяснил, чей он. Теперь ты можешь смело предположить, что он бы не дожил до своего первого дня рождения, потому что шансы не в его пользу, Уилл Генри, – это мрачная реальность гетто. Ты бы спас его от одного чудовища, но предал бы другому, не менее кровожадному.

Я покачал головой.

– Я должен был его спасти, – сказал я в третий раз.

Он покраснел, его глаза загорелись. Наверное, он после моих всегдашних подобострастных ответов оказался не готов к тому, что я стану менее подобострастным!

– Почему? – требовательно спросил он.

– Потому что мог спасти, – ответил я.

Их положили рядом, две любви моего хозяина, в семейное захоронение Чанлеров, потому что отец самого непутевого сына все равно отец. Старший Чанлер не разговаривал с Уортропом, если не считать нескольких угрожающих слов после панихиды у могилы в том смысле, что он собирается разорить его до последнего гроша. Ответ Уортропа: «Это было бы только справедливо, но прошу оставить мне хотя бы мой микроскоп».

На похоронах были фон Хельрунг, а также несколько других монстрологов, включая уцелевших членов охотничьей команды. Доброджану с серьезным видом пожал мне руку и заявил, что доктору повезло с учеником, очень способным и очень храбрым.

Лили тоже пришла. Я не знаю, как она сумела это устроить, но она выскочила из кареты в черном платье и с черной лентой в локонах. Во время службы она сидела рядом со мной и в какой-то момент взяла мою руку в свою. Я не пытался ее высвободить.

– Значит, ты уезжаешь, – сказала она. – У тебя был такой план – уехать, не попрощавшись?

– Я служу доктору, – ответил я. – У меня нет собственных планов.

– Думаю, это самое жалостливое и трагическое, что я когда-либо слышала. Ты будешь обо мне скучать?

– Да.

– Ты просто так говоришь. На самом деле ты не будешь скучать.

– Я буду скучать.

– Ты планируешь поцеловать меня на прощанье? О, извини. Твой доктор планирует, чтобы ты поцеловал меня на прощанье?

Я улыбнулся.

– Я его спрошу.

Она хотела знать, когда мы снова увидимся. Придется ли ей ждать целый год?

– Если только дела доктора не приведут нас сюда раньше, – ответил я.

– Ну, я ничего не могу тебе обещать, Уилл, – сказала она. – Может, я буду слишком занята. Через год я уже буду ходить на свидания и рассчитываю, что мое расписание будет очень плотным. – В ее глазах прыгали веселые искорки. – Вы приедете на следующий конгресс? Или твой доктор покинет Общество из-за того, что он проиграл это маленькое голосование?

Это была правда. Доктор потерпел поражение. Минимальным большинством была принята резолюция фон Хельрунга, звучавшая – по крайней мере, по мнению Уортропа, – как похоронный звон по монстрологии. Он мог остаться солдатом в изгнании, одинокой лодкой разума в море суеверий, но какова была бы награда? Какое слабое утешение он мог бы найти в своих принципах, если то единственное, ради чего он жил, было похищено в течение какого-то часа?

Как я и ожидал, он принял известие с тяжелым сердцем, но его реакция меня просто поразила.

– Я совершил жестокую ошибку, Уилл Генри, – признался доктор накануне нашего отъезда домой. – Но в отличие от твоей ошибки в трущобах, мою можно исправить. Еще не слишком поздно.

Его лицо казалось благостным в жалком осеннем свете, который пробивался через выходящее в парк окно. Он говорил с твердостью человека, для которого его путь ясен и прозрачен.

– Перед смертью Джон задал мне вопрос, на который у меня не было ответа: «Что мы дали?» Должен признать, что я не такой человек, который видит в таком вопросе какой-то смысл. Для меня это была просто часть его бреда. А вот твой отец понимал и заплатил за свой дар самую высокую цену. Понимаешь, Уилл Генри, это не то, что мы даем, а то, что мы хотим дать. Что мы можем дать. Ты оставил того ребенка в коридоре. Дар был в твоих руках, но ты его не отдал. Ты не можешь этого вернуть, так же как твой отец не может вернуть своего дара, сделанного мне. Но я не так безнадежен. У меня еще есть выбор, чтобы ответить на вопрос Джона.

Он придвинулся ко мне.

– Я потерял все. Джона. Мюриэл. Даже свою работу, то единственное, что давало мне утешение во все годы моего одиночества, – я потерял даже это. Ты единственное, что у меня осталось, Уилл Генри, и, боюсь, я тебя тоже потеряю.

– Я никогда вас не оставлю, сэр, – сказал я. И я в это верил. – Никогда.

– Ты не понимаешь. Скажи мне еще раз, почему ты должен был спасти того ребенка в коридоре.

– Потому что мог спасти.

Он кивнул.

– И я тебя спасу, Уилл Генри. Потому что могу. Вот ответ на вопрос Джона.

Тогда я понял. Я отодвинулся на нетвердых ногах. Комната стала кружиться вокруг меня.

– Вы отсылаете меня, – сказал я.

– Ты чуть не погиб, – напомнил он. – Три раза, по моим подсчетам. Если ты останешься со мной, то когда-нибудь удача от тебя отвернется, как она отвернулась от твоего отца. Я не могу этого допустить.

– Нет! – закричал я. Мой голос дрожал от ярости. – Не для этого. Вы меня отсылаете, потому что я его убил!

– Не повышай на меня голос, Уилл Генри, – спокойно предупредил он.

– Вы разозлились и хотите наказать меня за это! За то, что я спас вам жизнь! Я спас вам жизнь! – Я не мог сдержать ярость. – Она была права насчет вас – они оба были правы! Вы страшный человек. Вы всего лишь… Вы полны только собой, и вы ничего не знаете! Вы ничего не знаете… ни о чем!

– Я знаю это, – зарычал он в ответ, не в силах больше сдерживаться. – Если бы не я, она была бы сейчас жива. Я должен был сделать дар, но не отдал его – я его не отдал! – Его лицо исказилось от отвращения к самому себе. Он ударил себя в грудь, как грешник перед жертвенным алтарем. – Я позволил ей уйти домой, хотя знал, знал, что она в опасности. Я отвернулся, как ты отвернулся, Уилл Генри, и что произошло? Скажи мне, что происходит, когда мы отворачиваемся!

Он упал на софу, на то самое место, где он вкусил, совсем мало, ту любовь, которую сам отверг, много лет назад прыгнув в Дунай.

– О, Уилл Генри! – вскричал он. – Какая же мы с тобой жалкая пара! Что сказал Фиддлер? «То, что он любит, не знает его, а то, что он знает, не может любить». Он говорил о тебе, но вполне мог сказать это и о нас обоих. – Он поднял на меня глаза. Он выглядел таким потерянным, таким беспомощным, что я невольно сделал шаг к нему.

– Не отсылайте меня, сэр. Пожалуйста.

Он поднял руку. И безвольно опустил.

– Жизнь это, – пробормотал он. – Джон заполнил пропуск, да? Джон дал свой ответ, но ответ ли это, Уилл Генри? Meister Абрам заявляет, что мы являем собой нечто большее, чем то, что отражает Желтый Глаз, но так ли это? Я нес его на руках всю дорогу, мы чуть не погибли, ты и я, чтобы вытащить его из пустыни, – и все для того, чтобы он смог убить единственную женщину, которую я любил.

Я сел рядом с ним.

– Вы его вынесли не для этого.

Он вяло махнул рукой, отметая мою попытку его утешить.

– И ребенок умер. Это не причина того, что ты отвернулся. Я снова задаю свой вопрос, Уилл Генри. Ответ Джона – это ответ?

Я покачал головой. Не думаю, что он ожидал от меня разгадки тайны, над которой человечество мучается с самого младенчества. Я до сих пор не знаю, чего он от меня ждал.

Или чего я ждал от него. Мы действительно были жалкой парой, монстролог и я, связанные узами, непонятными нам обоим. В Монструмариуме чудовище заставило меня повернуться и узреть «истинное лицо» любви. Но у любви больше, чем одно лицо, и Желтый Глаз – это не единственный глаз. Не бывает опустошенности без изобилия. И голос чудовища – это не единственный голос, который летит на сильном ветре. Этот другой голос был в каждом осторожном шаге, который доктор делал в пустыне. Он был в той ночи, когда он обнимал меня, чтобы не дать умереть от холода. Он был в глазах Мюриэл, когда той ночью их тени встретились и слились в одну. Он есть всегда, как и голод, который нельзя утолить, но малейший его глоток утоляет лучше, чем самое роскошное пиршество.

Я потянулся через пространство, которое нас разделяло – меньше фута и больше, чем вселенная, – и взял руку монстролога в свою руку.