Меня забрали в комнату для задержанных – не в камеру, поскольку там не было решеток, но что-то похожее. Там стояли топчан и умывальник, а очень узкое окно с заледеневшим стеклом фильтровало слабый свет осеннего солнца, обращая его в насмешку над светом, в изнуренного родственника света. Я рухнул на топчан и почти сразу же крепко уснул – настолько крепко, что Коннолли пришлось несколько раз сильно меня тряхнуть, чтобы разбудить.

– К тебе посетитель, Уилл.

Должно быть, я непонимающе на него смотрел, потому что он сказал это еще раз, ободряюще улыбаясь и дружески положив руку на мое плечо.

– Руки прочь от него! – услышал я крик знакомого голоса. – Хватит с него вашего гостеприимства, дорогой сэр!

Фон Хельрунг оттолкнул с дороги Коннолли и присел передо мной на корточки. Он обхватил мое лицо пухлыми ладонями и пристально вгляделся мне в глаза.

– Уилл… Уилл, – бормотал он. – Что эти животные с тобой сделали?

Он с неожиданной силой поднял меня на руки, развернулся, пинком открыл дверь и пошел, а Коннолли в панике трусил за нами, как брошенный щенок.

– Доктор фон Хельрунг, сэр, я думаю, вам не позволено этого делать! – пропыхтел Коннолли.

– А вот мы посмотрим, что мне позволено! – рявкнул через плечо фон Хельрунг.

– Инспектор Бернс отдал строгий приказ…

– Вы можете взять приказ герра инспектора Бернса и засунуть в свою толстую ирландскую задницу!

Он дошел до входных дверей. Я видел, как на другой стороне улицы Мюлберри светятся окна непристойных домов. Побег удался – с десяток полицейских застыли, пораженные вспышкой его ярости, – но он не удержался и выпустил последнюю стрелу:

– Позор! Позор всем вам! Самые злобные хищники, которых я изучаю, вам в подметки не годятся! Одно дело – обращаться так с мужчиной, но пытать ребенка! И ребенка, который уже вынес столько всего, что вы даже не можете себе представить. Diese Scheibpolizisten. So eine Schweinerei! Тьфу!

Он с отвращением плюнул, дотащил меня до угла и усадил в коляску. Он запрыгнул на сиденье рядом со мной и крикнул Тимми везти нас домой.

– Доктор? – выдохнул я.

– Он в безопасности, Уилл, – ответил мой спаситель. – В безопасности. Не в порядке, но в безопасности – и я прошу прощения, что раньше не вырвал тебя из лап этих тупых скотов.

– Я хочу увидеть доктора, – сказал я.

– И ты его увидишь, Уилл. Я везу тебя к нему.

Личный врач фон Хельрунга, молодой человек по имени Сьюард досконально обследовал доктора и не нашел никаких серьезных ран, кроме болезненного – и болезненно очевидного – перелома нижней челюсти. Сьюарда тревожило состояние почек Уортропа; жуткие кровоподтеки образовались в нижней части его спины, где крепко поработали дубинки, но врач мог только ждать. Если почки откажут, то не заметить это будет трудно.

Мой хозяин сидел, прислонившись к спинке кровати, одетый в одну из ночных рубашек фон Хельрунга, которая была ему слишком мала и, на мой преданный взгляд, добавляла к его ранам обиду. Мешочек со льдом был завернут в тряпку, а тряпка прикручена к голове, чтобы компресс плотно прилегал к челюсти. Когда я вошел в комнату, доктор открыл глаза.

– Уилл Генри, – сказал он, поморщившись от боли. – Это ты?

– Да, сэр, – сказал я.

– Уилл Генри. – Он вздохнул – Где ты был, Уилл Генри?

– В полицейском участке, сэр.

– Этого не может быть, – сказал он. – У меня не вполне ясная память, но я отчетливо помню, что ты не был со мной в полицейском участке.

– Я был в другой комнате, сэр.

– А! Ты мог бы выразиться поточнее.

Я неуверенно шагнул вперед, думая взять его за руку, но сам себя остановил.

– Извините, сэр.

Я больше не мог этого выносить. Это было уже слишком – видеть его таким. И если это было слишком для меня, то каково было ему? Он поманил меня к себе и взял за руку.

– Тебе не надо извиняться, – сказал он. – Тебе надо радоваться. Ты был от этого избавлен. Ты не видел того, что увидел я на том холме. – Он яростно говорил сквозь сжатые зубы. – Что я вижу до сих пор, что я обречен видеть, пока я вообще буду способен видеть! – Он закрыл глаза. – Он хотел, чтобы я увидел… что он с ней сделал… Он больше, чем искалечил – он надругался. Думаю, я его разочаровал. Думаю, он ждал меня прошлой ночью. Думаю, она была жива, когда он принес ее на вершину того холма, и он какое-то время ждал, пока не привел в исполнение свою безумную месть.

– Нет, – вскрикнул я. – Не говорите так, сэр! Пожалуйста, не…

– Он оставил мне достаточно зацепок, но я был слеп к ним. Думаю, поэтому он забрал ее лицо, но оставил ее глаза, как будто говоря: «Даже она видит больше, чем ты!» Служанка, растерзанная на лестнице, фраза, намалеванная над дверью, трюк с ночным горшком и слова «Отличная работа!» на спинке кровати. Это не «работа», а библейский Иов, молящий о справедливости на куче навоза[25]. Он сделал все, разве что не нарисовал карту.

Я хотел бы что-то сказать, но что можно сказать при таких печальных обстоятельствах? Какой бальзам мог бы смягчить его муки? Мне было нечего предложить, кроме моих слез, которые он нежно утирал – такова была мера его недомогания и, возможно, сострадания ко мне.

– Она умерла незадолго до нашего прихода туда, Уилл Генри. Думаю, не больше чем за час. Он перестал меня ждать и… завершил дело.

Фон Хельрунг устроил мне на ужин настоящее пиршество, и хотя я сделал только несколько глотков супа и сгрыз ржаную корку, я почувствовал себя возрожденным. Я не мог вспомнить, когда я в последний раз ел. Я все еще чувствовал страшную усталость и желал только еще такого же беспробудного сна, которым успел насладиться в комнате для задержанных на улице Мюлберри. Моему желанию не суждено было сбыться. Дверь в кухню распахнулась, и в комнату вбежала Лилли Бейтс. Ее щеки горели от восторга.

– Вот ты где! Я тебя обыскалась, Уильям Джеймс Генри. Как твоя шея? Можно посмотреть? Твой доктор Уортроп не разрешил бы, даже если бы я уверила его, что видела вещи похуже укуса Смертельного Монгольского Червя, – гораздо, гораздо хуже. Он размягчил твою плоть? Так бывает. Их слюна расплавляет твою плоть, и она становится как масло.

Я признался, что и сам не осматривал рану, и она была поражена. Почему я не хочу посмотреть?

– Наверное, тебе стыдно смотреть, потому что ты лжец, а со лжецами такое и происходит – у них разжижается плоть. Тебе не кажется, что это забавно, Уилл? Это так замечательно метафорично.

Она сидела совсем рядом, поставив локти на стол, подперев подбородок ладонями и изучающе глядя на меня несоразмерно широко расставленными темно-синими сапфировыми глазами.

– Мюриэл Чанлер умерла, – сказала она как о чем-то само собой разумеющемся.

– Я знаю.

– Ты ее видел? Дядя говорит, что ты там был.

– Не видел.

– Дядя говорит, что в полиции тебя били и пытали.

– Они добивались, чтобы я признался… нет, не признался, а сказал, что это сделал доктор.

– Но ты не сказал.

– Это была неправда.

Она не переставала смотреть на меня. Я помешал остывший суп.

– Они собираются устроить на него охоту, – сказала она.

– Кто?

– Монстрологи. Ну, не все; только те, кого дядя специально отобрал для этого дела. Они придут сегодня вечером, чтобы наметить план боевых действий. Я сказала маме, что останусь здесь. Она думает, что я хочу составить тебе компанию. «Генри, этот одинокий маленький мальчик», как она тебя называет. «Бедный сиротка, приставший к этому ужасному человеку». «Этот ужасный человек» – это твой доктор.

По какой-то причине рана под повязкой начала страшно чесаться. Я напряг все свои силы, чтобы сдержаться и не вцепиться в нее ногтями.

– Это не все ложь, – сказала Лили. – Ведь вот я здесь, составляю тебе компанию! Ты ведь на меня не злишься? Ты ведь знаешь, я не хотела, чтобы так случилось. Я не издевалась. Я честно не знала, что у них нельзя определить пол, пока Адольфус мне не сказал. Он его убил, ты знаешь. Не Адольфус – твой доктор. Адольфус сорвал его с тебя, а доктор Уортроп разорвал его на куски голыми руками, как будто разозлился на червя, как будто червь напал на него. Я не думаю, что это было правильно, а ты? Я имею в виду, что это не была вина Смертельного Червя. Он просто был тем, кем он был.

– Что? – спросил я. Как обычно, я с трудом поспевал за Лили Бейтс.

– Смертельный Червь! Надо было просто положить его обратно в ящик, а он вместо этого взял и убил его. С доктором Чанлером другое дело. Им придется его убить, потому что если не убить, то он будет продолжать поедать. Дядя говорит, что на земле нет такой тюрьмы, в которой можно было бы запереть вендиго.

– Он не вендиго, – возразил я, верный слуга Уортропа. – Вендиго не существует в реальности.

– Скажи это Мюриэл Чанлер.

У меня вспыхнули щеки. У меня вдруг возникло почти непреодолимое желание ее ударить.

– Она никогда не переставала его любить, – продолжала она. – Тебе этого не понять, Уилл, потому что ты мальчик. Доктор Чанлер это знал, не мог этого вынести и поэтому отправился в Канаду. Я не думаю, что он рассчитывал вернуться. Его сердце было разбито. Женщина, которую он любил, никогда не переставала любить его лучшего друга. Ты можешь себе представить что-то более трагическое? А потом лучший друг спасает его и возвращает к ней, только теперь он даже не человек…

– Прекрати! – крикнул я. – Пожалуйста, прекрати!

Я резко встал и заковылял к двери. Она пошла за мной, говоря:

– В чем дело, Уилл? Ты куда?

– Оставь меня в покое!

– Вот так ученик монстролога! – закричала она мне вслед. – Зачем, ты думаешь, он тебя к себе взял, Уильям Джеймс Генри? Зачем, ты думаешь?

Я оставался в своей комнате и ворочался в постели, пока не пробило десять и не начали прибывать монстрологи. Я слышал их доносившиеся снизу голоса, приглушенные и мрачные, как при прощании с покойным, и меня разозлило, что они ведут себя так, будто доктора больше нет. Расстройство заставило меня отказаться от остро необходимого отдыха. По пути вниз я заглянул в его комнату и увидел, что он крепко спит. Я решил его не будить. Рискуя снова столкнуться с Лилли, я отправился на их стратегическое заседание, чтобы хотя бы представлять доктора. Он захочет узнать, что они замышляют в его отсутствие.

Я нашел их в библиотеке – фон Хельрунга, маленького француза Дэмиена Граво, доктора Пельта и еще двух монстрологов, которых я раньше не видел и которых звали, как я потом узнал, Торранс и Доброджану. Библиотека стала командным пунктом предстоящей операции. На стену прикрепили большую карту острова Манхэттен. В нее были воткнуты ярко-красные булавки, которые отмечали места, где обнаружились жертвы Чанлера. Я насчитал в общей сложности восемь – на три больше, чем мне было известно. Чудовище проявляло больше активности, чем я представлял. «Оно не перестанет охотиться, – говорил фон Хельрунг. – Оно будет убивать и поедать, пока кто-нибудь его не убьет».

Рядом с картой были прикреплены газетные вырезки с кричащими заголовками: БЕЗУМЕЦ ОСАДИЛ ГОРОД. ИДЕТ БОЛЬШАЯ ОХОТА НА АМЕРИКАНСКОГО «ПОТРОШИТЕЛЯ». И еще один, пронзительный, из первого утреннего выпуска: ПОЛИЦИЯ ОТРИЦАЕТ СЛУХИ О ПРОПАВШЕЙ ЖЕНЩИНЕ / ГДЕ МИССИС ДЖОН ЧАНЛЕР?

– Где Уортроп? – спросил доктор Пельт. – Без него нельзя ничего решать.

– Он отдыхает после того, что пережил в руках нашего уважаемого инспектора Бернса, – ответил фон Хельрунг. – Пусть Бог в своем милосердии дарует Пеллинору утешение в его печалях и пусть Бог в своей божественной справедливости нашлет чуму на нью-йоркскую полицию!

– Мы можем известить его о наших планах позже, – сказал Граво. – Мы или мсье Генри, который скрывается в тени у дверей. Идите, идите. Veuillez entrer, мсье Генри. Вы можете вести протокол нашего заседания!

Фон Хельрунг нашел, что это прекрасная мысль. Он усадил меня за стол, дал бумагу и перо, чтобы запротоколировать, как он выразился, первое в истории монстрологии официальное расследование вида Lepto lurconis.

– Это плодотворный момент, mein Freund, Уилл. Мы как первооткрыватели, ступающие на берега нового континента. Это всегда будут помнить как тот час, когда наша наука обратилась к величайшей тайне – на стыке невежества и знания, света и тьмы. Ах, если бы только Пеллинор был здоров и мог к нам присоединиться!

– Если бы он был здесь, то, думаю, вы бы получили по носу за то, что только что сказали, – сухо заметил Пельт.

– Он может отрицать это только временно, – пропыхтел фон Хельрунг, недовольно отмахнувшись пухлой рукой. – В течение семи тысяч лет мудрецы верили, что Земля плоская, и людей, которые это отрицали, убивали. Перемены всегда наталкиваются на сопротивление, даже – и особенно! – со стороны людей калибра Пеллинора. Так устроен мир.

Он хлопнул ладонями и сказал:

– Итак, начали, ja? Герр доктор Пельт читал мой доклад и знает многое из того, о чем я собираюсь говорить. Я молю его о прощении за то, что буду пахать знакомую ему почву, но ее надо вскрыть, потому что иначе не взойдут семена, которые принесут плоды успеха в этом нашем самом серьезном предприятии. Джон Чанлер мертв. То, что выросло на его месте, что оживляет его безжизненную форму, это дух, который старше, чем самые старые скалы. В разных культурах у него много разных имен. Вендиго или аутико – лишь два из них, но их больше – их сотни. Для ясности я буду называть его просто чудовищем, поскольку это слово наилучшим образом отражает его природу. В том, чем стал Джон Чанлер, нет ничего человеческого.

Монстролог Доброджану поднял руку и сказал:

– Я бы поспорил с этим утверждением, герр доктор. Да, его действия отвратительны, но в них есть метод – конечно, дьявольский метод, – и что-то человеческое в них присутствует, если мы включим в человеческое своих падших ангелов. Никакое чудовище не устраивает трюков и не действует из ревности и мести. Если не так, значит, мы все чудовища.

– Какие-то крупицы его личности остались, – признал фон Хельрунг. – Это неоспоримо. Но надо считать это отдаленным эхом его эволюционного прошлого. Здесь не больше человеческого, чем в экспозиции музея мадам Тюссо. Им движет голод. Все остальное – это только как рябь на воде или остаточные толчки после землетрясения. Вы заметите, что я не называю его Джоном. Я сознательно этого не делаю и предлагаю не делать этого и вам, потому что если мы хотим его уничтожить, то сначала мы должны уничтожить любые свои впечатления о нем как человеке. Я бы не мог уничтожить человека – и никто из нас не мог бы, я думаю, – но я смог бы уничтожить и, если поможет Бог, уничтожу это. Я повторяю, джентльмены: Джон Чанлер умер. Осталось чудовище.

– Думаю, мы все согласились относительно этой цели, доктор фон Хельрунг, – сказал Торранс. Он был самым молодым из рекрутов фон Хельрунга, физически сильным и с властным баритоном. – Хотя я не убежден, что мы имеем дело с существом сверхъестественного происхождения, но согласен, что если полиция не сумеет его схватить, то наш долг как друзей и коллег Чанлера довести дело до удовлетворительного конца.

– Я молюсь, чтобы полиция не пыталась его арестовать, доктор Торранс, – ответил фон Хельрунг. – Потому что такая попытка абсолютно точно обернется трагическим провалом. Они не понимают, за чем охотятся. Его нельзя схватить, и его нельзя убить. Хотя я сказал им, как его уничтожить, они ко мне не прислушались.

– Ну, я готов это выслушать, – сказал Пельт. – Как же мы его уничтожим?

– Серебром – пулей или ножом – в сердце. Только в сердце! Потом оно должно быть вырезано у него из груди и сожжено. Голову мы должны удалить и предать проточной воде. Хотя это не абсолютно обязательное требование, остальное тело должно быть расчленено на мелкие куски, каждому из нас достанется доля, и мы не должны будем никому говорить, где захороним свою долю.

Пельт с сомнением прищурился, глядя на него.

– Вы понимаете, что это непросто проглотить и переварить, доктор фон Хельрунг.

– Уилл Генри был там, – ответил фон Хельрунг. – Он видел Желтый Глаз. Правда, Уилл?

Все обернулись на меня. Я смущенно заерзал в своем кресле.

– Что вы видели? – требовательно спросил Граво.

Это был тот же вопрос, что задавал Бернс. У меня был ответ, но на самом деле это не был ответ. Я прочистил горло.

Торранс фыркнул.

– Ну, я могу на это пойти, вроде как на спор, однако нас могут привлечь к ответственности за надругательство над трупом.

– Надругательство! – воскликнул Граво. – Джентльмены, да ведь мы сегодня замышляем убийство.

– Нет, нет! – горячо настаивал фон Хельрунг. – Нет, не убийство, Дэмиен. Это акт милосердия.

– Только в том случае, если вы правы, Абрам, – сказал Доброджану. Он был ровесником фон Хельрунга, но, как и коренастый австриец, пребывал в прекрасной для своего возраста физической форме. – Если же нет, то пусть Бог будет милосерднее к нам, чем мы будем к Джону!

– И в том случае, если у нас будет такая возможность, – вставил Торранс. – Умышленное убийство или убийство из милосердия – это интересный философский спор, но абсолютно академический и отвлеченный, пока Джон не будет найден. Простите, оно.

– Да, – согласился доктор Пельт. Он кивнул на газетные вырезки на стене. – Весь город начеку, если не сказать в панике. Вся полиция в полном составе обшаривает все закоулки и стучится в каждую дверь. Его высматривают четыре миллиона пар глаз. Куда вы предлагаете обратить наш взор?

– Простите меня, дорогой доктор Пельт, но вы забываете, кто мы, – возразил фон Хельрунг. – Мы преуспеем там, где другие потерпят неудачу, потому что мы монстрологи. Мы посвятили свою жизнь изучению и уничтожению аберрантных видов, таких как Lepto lurconis. Где мы будем искать? С чего начнем? Мы начнем с выяснения того, что оно есть, и тогда выясним, где оно может быть. Поэтому вопрос заключается не в том, где оно, а в том, что оно. И что же оно?

Он сделал паузу и потом сам ответил на свой вопрос:

– Оно – хищник. Более жестокий, чем что-либо в нашем каталоге, и гораздо более коварный. Оно уязвимо в том плане, что постоянно находится на грани голодной смерти, что заставляет его постоянно перемещаться в поисках жертвы. Поэтому голод, который движет им, является и его главной слабостью. Голод правит всеми его действиями. И как любой другой хищник, оно пойдет туда, где жертв будет больше всего и они будут наиболее уязвимыми. Оно будет нападать на тех, кем стадо будет готово пожертвовать. На слабых. Беззащитных. На тех, кого легко спишут.

Он показал на воткнутые в карту булавки.

– Оставим на время больницу и дом Чанлеров, которые являются всего лишь отклонением от общей нормы. Где достоверно найдены его жертвы?

Его коллеги сгрудились у карты.

– Файв Пойнтс, – сказал Доброджану, щурясь сквозь пенсне.

– Чертова Кухня, – прочитал Торранс. – Переулок Слепца. Бандитский Насест.

– Трущобы, – сказал доктор Пельт. – Кварталы бедноты.

Фон Хельрунг закивал

– Боюсь, что так. Тысячи и тысячи людей, живущие по двенадцать человек в одной комнате, большинство из них недавние иммигранты, которые не знают языка и не доверяют полиции. И которых презирает и эксплуатирует так называемый благородный класс. Кого это волнует, если один или сотня из них пропадут или будут изуродованы до неузнаваемости? Их так много, и каждый день прибывают еще тысячи со всех концов цивилизованного мира.

Его румяное лицо омрачилось.

– Это прекрасное место для охоты.

– И очень большое, – сказал Доброджану. – Даже для пяти монстрологов – шести, если считать Пеллинора, – из которых двое уже пережили свои лучшие годы, если вы простите мне эти слова, Абрам. Если это действительно его место охоты, то как мы обложим свою дичь?

– Мы не сможем. Но мы можем заручиться помощью человека, который знает эти кварталы лучше, чем кто-либо на всем этом острове. Я взял на себя смелость пригласить его присоединиться к нашей экспедиции…

Его прервал звонок у входной двери. Фон Хельрунг взглянул на свои карманные часы.

– А, легок на помине! Уилл, будь добр, проводи мистера Якоба Рийса на наше заседание.