Мюриэл Чанлер ждала нас в гостиной фон Хельрунга. Она подбежала к Уортропу, обвила его руками и прижалась лицом к его груди. Уортроп бормотал ее имя и гладил по каштановым волосам. Фон Хельрунг отвернулся и вежливо кашлянул. Они быстро отпустили друг друга.

– Его уже нашли? – спросила она.

– Если еще нет, то скоро найдут, – твердо сказал доктор. – В его состоянии он не мог далеко уйти.

– Мюриэл, liebchen, не могла бы ты дать маленькому Уиллу что-нибудь поесть? – предложил фон Хельрунг. – Мне кажется, он очень бледный.

– Я не голоден, – сказал я. Признаюсь, меня очень волновало психическое состояние доктора. С тех ужасных дней в пустыне я ни разу не видел, чтобы он был так близок к срыву.

– Надеюсь, ты прав, – сказала она ему. – И надеюсь, что Meister Абрам ошибается. Надеюсь, что Скалу убил кто-то другой.

– Он ошибается практически во всем, – допустил доктор. – Но только не в этом.

Она отвернула свое прекрасное лицо. Уортроп поднял было руку, чтобы погладить и утешить ее, но тут же опустил.

– Я добьюсь, чтобы у него были самые лучшие адвокаты, Мюриэл, – пообещал он. – И, разумеется, я сам буду свидетельствовать в его пользу. Я добьюсь, чтобы его поместили в подходящее место.

– В сумасшедший дом, – прошептала она.

– Пожалуйста, пожалуйста, Мюриэл, ты должна быть сильной, должна быть сильной ради Джона, – сказал фон Хельрунг, взяв ее под локоть и ведя к креслу. – Вот так. Сядь. Ты ведь послушаешься дядю Абрама, да? Есть время для печали, но это время еще не пришло! Хочешь, Бартоломью что-нибудь тебе принесет? Хочешь бренди? Может, бокал хереса?

Она посмотрела мимо него на Уортропа.

– Я хочу своего мужа.

Доктор попросил разговора наедине с фон Хельрунгом. Они ушли в кабинет старика и закрыли дверь. Какое-то время я прислушивался к их спору; доктор бранил его за то, что он сказал полицейским, что они будут охотиться за мифическим чудовищем, тогда как их дичь – всего лишь человек в ужасном болезненном состоянии.

Я поднял голову и увидел, что Мюриэл смотрит на меня, улыбаясь сквозь слезы.

– Что с твоей шеей, Уилл? – спросила она.

Избегая взгляда этих пронзительно прекрасных глаз, я опустил свои на персидский ковер и пробормотал:

– Это был несчастный случай, мэм.

– Да, не думаю, что ты это сделал нарочно! – Несмотря на свое состояние, она рассмеялась. – Это ведь нелегко, да? Служить монстрологу.

– Нет, мэм. Нелегко.

– Особенно если им оказался Пеллинор Уортроп.

– Да, мэм.

– Тогда зачем же ты это делаешь?

– Мой отец служил ему. И когда он умер, мне больше некуда было идти.

– А теперь, как я догадываюсь, ты для него незаменим.

Она улыбнулась моему изумлению.

– О, да, – сказала она. – Я почти не сомневалась, что он тебе это говорил. То же самое он говорил и мне, но это было очень давно. Ты его любишь, Уилл?

Вопрос лишил меня речи. Любить – монстролога?

– Мне не следовало спрашивать, – продолжала она. – Это не мое дело. Я знаю, что ты – все, что у него есть. Когда-то такой для него была я. Но дом нельзя построить на песке, Уилл. Тебе это что-нибудь говорит? Ты знаешь, что я имею в виду?

Я медленно покачал головой. Я не знал.

– Когда-то я себя утешала тем, что он просто не способен на любовь, что я не должна принимать на свой счет того, что случилось между нами. Но теперь, думаю, я понимаю. Ему не хватает не любви – он любит более неистово, чем какой-либо другой человек, которого я встречала, – ему не хватает смелости.

– Доктор Уортроп самый храбрый человек на свете, – сказал я. – Он монстролог. Он ничего не боится.

– Я понимаю, – мягко ответила она. – Ты просто мальчик, и ты смотришь на него другими глазами.

Мне нечего было на это ответить. Почему-то я услышал его голос, раздающийся на заснеженной поляне: «Ты мне отвратителен». Я опустил голову, вспомнив, как он прижимал меня к себе, вспомнив его теплое дыхание на своей шее.

Она почувствовала мою боль, и ее сердце тронула жалость.

– Ты знаешь, он тебя очень любит, – сказала она.

Я внимательно посмотрел на нее. Она дразнила меня?

– О, да, – продолжала она с улыбкой. – Хлопочет о тебе, как курица-наседка. Это очень мило – и так непохоже на него. Только прошлой ночью он говорил…

Она заставила себя замолчать. Она отвернулась. Я увидел, что она покраснела.

К тому времени, как два монстролога прервали свой спор, она собралась уходить. Хотя фон Хельрунг умолял ее остаться, ее ничто не могло разубедить.

– Я не буду здесь прятаться, как испуганный котенок, – сказала она. – Если его не схватят, то он придет домой, и я хочу быть там, когда он придет.

– Я пойду с тобой, – сказал доктор.

Не глядя ему в глаза, она просто сказала:

– Нет.

Но Уортроп не успокоился; он пошел за ней к дверям и, помогая ей одеться, продолжал настаивать на своем.

– Ты не должна идти одна, – сказал он.

– Не глупи, Пеллинор. Я его не боюсь. Он мой муж.

– Он не в своем уме.

– Этот дефект не такой уж редкий среди вас, монстрологов, – поддразнила она его. Она обращалась к его отражению, поправляя шляпку перед зеркалом в коридоре.

– Можно хоть минуту поговорить серьезно?

– Расскажи мне про минуту, когда бы ты не был серьезен.

– Здесь ты будешь в безопасности.

– Мое место дома, Пеллинор. В нашем доме.

Он был захвачен врасплох и не пытался этого скрыть.

– Тогда я иду с тобой, – сказал он.

– С какой целью? – напористо спросила она. Она отвернулась от зеркала, щеки ее горели. – Защитить меня от моего собственного мужа? Если он так болен, как ты говоришь, то разве это нужно?

Он не нашелся что ответить. Она улыбнулась и легко коснулась рукой в перчатке его кисти.

– Я не боюсь, – повторила она. – К тому же мне как замужней женщине не пристало принимать у себя джентльмена в отсутствие мужа. Что подумают люди?

– Меня не волнует, что подумают люди. Меня волнует…

Он не стал – или не смог – заканчивать мысль. Он поднял руку, чтобы коснуться ее щеки, но быстро опустил, краем глаза заметив меня.

– Уилл Генри, – раздраженно бросил он, – почему ты все время крутишься вокруг меня, как призрак Банко[24]? – Он повернулся к ней. – Очень хорошо. Ваше чертово упрямство меня сломило, мадам. Но вы точно не сможете отказаться, чтобы с вами поехал Бартоломью.

Фон Хельрунг нашел, что это замечательная мысль, и Мюриэл согласилась, чтобы их успокоить. Казалось, что ее забавляла их забота.

– И позвони мне, когда доберешься. Не заставляй меня волноваться, liebchen! – крикнул фон Хельрунг с порога. Он дождался, пока экипаж выехал на улицу и скрылся из виду, и закрыл дверь. С тяжелым вздохом он провел своей рукой по коротким волосам. – Мое сердце болит о ней, Пеллинор. Дорогая Мюриэл в шоке. Она еще не осознает, что Джон навеки потерян для нас.

– Оставьте эту мелодраматическую чепуху, – сказал мой хозяин. – Она действует мне на нервы. Может быть, он и потерян, как вы говорите, но на срок гораздо более короткий, чем вечность. Я считаю, инспектор Бернс в течение часа позвонит и известит нас о его смерти или поимке.

Звонка не было ни в этот час, ни в следующий, ни в следующий. На Пятую авеню упали тени. Фон Хельрунг курил сигару за сигарой, наполняя пространство ядовитым дымом, а доктор мерил комнату шагами, то и дело посматривая на свои карманные часы. Он иногда останавливался у окна и смотрел на улицу, надеясь увидеть двуколку инспектора. В четыре с четвертью, когда солнце уже опускалось к Гудзону, в дверь просунула голову горничная и спросила, останутся ли доктор и его подопечный на ужин.

Доктор вздрогнул от вопроса; казалось, он вывел его из паралича.

– Думаю, мы с Уиллом Генри поедем на Мюлберристрит, – сказал он. – Мы можем ждать известий в полицейском управлении так же, как и здесь. Позвоните нам, если что-нибудь узнаете, Meister Абрам.

Сигара выпала изо рта старика и покатилась по дорогому ковру.

– Что? – вскричал он, выпрыгивая с кресла. – Lieber Gott, что со мной такое? Как я мог быть таким глупцом?

Он бросился к двери и крикнул горничной, чтобы она велела Тимми, слуге, вывести коляску. Он яростно хлопал себя по карманам, пока не достал откуда-то из недр пиджака маленький крупнокалиберный пистолет с перламутровой рукояткой.

– Что это? – требовательно спросил Уортроп.

– Может быть, ничего, а может быть, все, Пеллинор. В своем расстроенном состоянии я совершенно забыл и теперь молюсь, чтобы это ничего не значило – я молюсь! Вот. – Из другого кармана он достал длинный нож в кожаных ножнах и сунул в руки доктору. – Помните, целиться надо в сердце! И никогда – никогда! – не смотреть ему в глаза.

Он распахнул дверь и побежал на угол, где мальчик ненамного старше меня держал вожжи низкой коляски. Мы поспешили за ним.

– Скажите мне, о чем вы забыли, фон Хельрунг! – потребовал доктор.

– Мюриэл, mein Freund. Мюриэл! Она так и не позвонила.

Расположенный в Централ-парке в нескольких кварталах от гостиницы «Плаза», дом Чанлеров стоял ровно посередине улицы миллионеров – дворцового вида домов, тянущихся вдоль Пятой авеню после пересечения с Пятнадцатой улицей, усадеб такого ошеломляющего размера и экстравагантной архитектуры, что они точно отражали характер своих хозяев. Здесь жили титаны американского капитализма, живые символы Золотого века – семьи с такими фамилиями, как Гоулд и Вандербильт, Карнеги и Астор, с которыми Мюриэл, благодаря замужеству, отдаленно породнилась.

Дом Чанлеров вовсе не был самым большим из этих поместий, но по сравнению с жильем «другой половины» горожан – переполненными и грязными зданиями со съемными комнатами – это был просто дворец в стиле французских замков XV века.

С удивительным для его возраста проворством фон Хельрунг выпрыгнул из коляски, рванулся в ворота и побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Он несколько секунд колотил в дверь своим толстым кулачком, крича:

– Мюриэл! Бартоломью! Откройте! Это я, фон Хельрунг!

Он повернулся к доктору:

– Быстро, Пеллинор! Мы должны ее выломать.

Доктор резонно ответил:

– Возможно, они наверху, и просто не…

– Ах! – простонал старый монстролог. Он грубо оттолкнул Уортропа в сторону, отошел, чтобы дать себе разбег, и обрушился на дверь. Она подалась, но не открылась. – Боже милосердный на небесах! – закричал он, готовясь к новому натиску. – Дай (бум!) мне (бум!) силы!

С последним отчаянным ударом его плеча дверь слетела, и ее расщепленное полотно с треском ударилось о внутреннюю стену. Фон Хельрунг удержал равновесие, но по инерции пробежал несколько шагов вперед в прихожую с высоким потолком, где хрустальная люстра дробила свет заходящего солнца на тысячу сверкающих кусочков.

Я почувствовал его сразу же, как вошел – отвратительно сладкий запах смерти, безошибочно угадываемый аромат разложения. Доктор среагировал на него немедленно. Он обогнул своего запыхавшегося напарника и двинулся к парадной лестнице. Фон Хельрунг, теперь уже с пистолетом в руке, свободной рукой остановил Уортропа, схватив его за пальто.

– Мы будем держаться вместе, – прошипел он решительно. – Где нож?

Уортроп что-то недовольно буркнул, но достал нож и дал его мне.

– У меня револьвер, – сказал он.

– Хорошо, но вам понадобится вот это. – Фон Хельрунг протянул ему несколько поблескивающих серебряных пуль. Они тихо звякнули в зловещей тишине. Уортроп отвел его руку.

– Думаю, моих обычных будет достаточно, спасибо.

Мы последовали за Уортропом вверх по лестнице мимо портретов предков клана Чанлеров, нескольких мраморных статуй греческих богов и анонимного бюста, взиравшего вниз со своего пьедестала.

На первом повороте лестницы мы увидели тело девушки в одежде горничной; она лежала лицом вверх, но на животе. Кто-то свернул ей голову назад. Глаз и лица не было. Юбка была задрана до пояса, обнажив ноги и зад. На месте, где должны были бы быть ягодицы, зияла огромная рана, и в воздухе пахло экскрементами.

Фон Хельрунг в шоке отпрянул, но Уортроп едва обратил внимание на страшную находку. Он перепрыгнул через несчастное создание и пошел дальше вверх, выкрикивая имя Мюриэл во всю мощь своих легких, с распахнутыми в панике глазами. Мы с фон Хельрунгом не были так быстры и осторожно обошли тело. Хотя я и сказал себе не смотреть вниз, но все же посмотрел, и меня едва не вырвало от отвращения, потому что увиденное превосходило все, что я когда-либо видел за все время, проведенное рядовым пехотинцем на службе у суровой любовницы Уортропа.

Кто-то – или что-то – аккуратно выложило маску ее лица, включая ее блестящие карие глаза, на месте вырванных кишок, так что казалось, что она из этой исковерканной глубины смотрела на меня.

– Осторожно, Уилл! – прошептал фон Хельрунг.

Я чуть не врезался в доктора на втором витке лестницы. У нас на пути лежало еще одно тело: на спине, ноги вместе, руки вытянуты в стороны; в таком положении мы обнаружили сержанта Хока. Оно было выпотрошено. Его органы, все еще блестящие от телесной жидкости, валялись рядом в беспорядке, как будто их переворошили в поисках главного приза: может быть, сердца (я увидел его обгрызенные остатки), а может быть, кишок, которые были вырваны из нутра и намотаны вокруг безликой головы, как корона.

Это был Бартоломью Грей.

Монстролог едва остановился. Он бежал по второму этажу, выкрикивая имя Мюриэл, пинком открывая двери с такой силой, что от петель летели щепки. Фон Хельрунг догнал его, тронул за плечо и вскрикнул, когда Уортроп развернулся волчком и ткнул дулом револьвера ему в лоб. Старый ученый показал на дверь в конце коридора, на которой кто-то намалевал то ли кровью, то ли содержимым толстой кишки бедной девушки:

ЖИЗНЬ ЭТО

Фон Хельрунг тихо вскрикнул: «Пеллинор, нет!», но доктор был уже у слегка приоткрытой двери, держа револьвер на уровне уха.

Он толкнул дверь, и на него упало что-то спрятанное над ней – ночной горшок, до краев наполненный вязкой массой. Горшок стоял наверху двери, прислоненный к стене – на этот трюк мой хозяин уже попадался много лет назад, только теперь над ним подшутили не ведром с кровью танзанийского нголоко. Это был ночной горшок с человеческими испражнениями.

ЖИЗНЬ ЭТО

Уортроп попятился назад, давясь и отплевываясь (в момент происшествия его рот был слегка приоткрыт), его пальто и волосы пропитались вонючими фекалиями. Впрочем, он быстро пришел в себя и ринулся в комнату. Мы с фон Хельрунгом шли следом.

На кровати лежало третье тело, одетое в то же зеленое платье, в котором она со мной танцевала, ноги бесстыдно раскинуты, руки скрещены на голове. На спинке кровати были намалеваны слова: «Отличная работа!»

Со сдавленным криком отчаяния Уортроп метнулся к кровати и вдруг остановился, при этом на его измученном лице выразилось чуть ли не комическое недоумение.

– О нет, – пробормотал он.

Я выглянул из-за его плеча – и увидел лицо Бартоломью Грея.

Чудовище его отодрало и положило на ее лицо.

Стоящий рядом фон Хельрунг с ужасом всхлипнул. Доктор глубоко вздохнул, сжал челюсти и сдернул импровизированную маску.

Чудовище оставило лицо под ней нетронутым.

– Регина, – прошептал фон Хельрунг. – Это Регина, повариха.

Уортроп повернулся, его взгляд стал каменным. Он прошел мимо нас к остаткам окна на противоположной стене; в раме все еще поблескивали несколько осколков. Он посмотрел мимо них на лежащий внизу маленький дворик.

– Мы обыщем остальную часть дома, – сказал он. – Но не думаю, что мы его найдем.

Он повернулся к нам. Я отвел взгляд. Выражение его глаз было невыносимо.

– Думаю, он здесь все закончил.