Проснувшись, мы увидели сверкающую белизну. Тучи, которые висели над нами целую вечность, унес неутомимый ветер, и рассвет настал на фоне сапфирового неба. Несколько часов беспокойного отдыха почти никак не убавили нашей крайней усталости; мы выкарабкались из палатки и равнодушно взирали на этот новый мир, как огородные пугала на громадный осенний небосвод.

Уортроп показал налево.

– Ты знаешь, что это такое, Уилл Генри? – спросил он осипшим голосом.

Я покосился туда, куда был направлен его палец.

– Что?

– Я, конечно, могу сильно ошибаться, но, по-моему, это то, что люди называют солнцем. Которое встает на востоке, Уилл Генри. Это означает, что вот там запад, там север, а там юг!

Он хлопнул ладонями. В торжественной тишине леса звук оказался очень громким.

– Вот так! Гораздо холоднее, но и гораздо светлее, да? Сегодня мы покажем хороший темп и уже не будем ходить кругами! Пошевеливайся, Уилл Генри, давай паковаться. – Он заметил, что я уставился на него. – Что такое? В чем дело? Разве ты не видишь? Нам все удастся!

– Мы заблудились, – заметил я.

– Нет, – настаивал он. – Мы просто не туда попали! – Он принужденно рассмеялся – это была неуклюжая пародия на смех. – Ты не улыбаешься. Я так редко пытаюсь шутить, Уилл Генри, своей улыбкой ты мог бы меня поощрить.

– Я не хочу поощрять, – ответил я и опустился на корточки, чтобы достать из земли колышек.

– Понимаю. Ты все еще переживаешь из-за вчерашнего вечера. Знаешь, я наговорил лишнего: на самом деле я так не думаю. Я всегда признавал твою полезность, Уилл Генри. Ты всегда был для меня незаменимым.

– Для этого я живу, сэр.

– А теперь ты притворяешься.

Я покачал головой. Я говорил искренне.

Это вовсе не была беззаботная прогулка, как виделось монстрологу. Снега в некоторых местах нападало на пять футов, попадались сугробы в мой рост, я проваливался в них по пояс, и приходилось беспомощно ждать, пока доктор опустит Чанлера и вытащит меня. В полдень мы остановились и стали горстями заталкивать снег в свои разгоряченные рты. Я минут двадцать терпел нытье Уортропа о снегоступах, думая при этом, что мы сами легко могли бы соорудить из веток что-то похожее. Солнечный свет едва ли смягчил холод, каждый новый шаг по глубокому снегу давался не столько физическим, сколько волевым усилием. Мы шли в правильном направлении, но все равно могли находиться еще в десятках миль от цивилизации. Я перестал беспокоиться. К середине дня меня охватила глубокая летаргия. Все, чего мне хотелось, это свернуться и уснуть. Я даже перестал чувствовать холод. Более того, начал потеть.

Я уже подумывал о том, чтобы снять толстую шерстяную фуфайку, когда меня окликнул Уортроп.

– Уилл Генри, посмотри-ка туда.

Высоко над верхушками деревьев парили несколько черных точек, величественно нарезая круги на восходящих потоках воздуха. Грифы, как их называл сержант Хок.

– Теперь надо пошевеливаться! – сказал доктор, направляясь прямо в их сторону. – Где есть падальщики, Уилл Генри, там есть – или скоро будет – и падаль. Если мы поспешим, то вечером сможем поесть по-королевски!

И мы поспешили, пробираясь по неподатливому снегу, и наши мышцы возмущались, когда нам приходилось продираться через скрытые под снегом корневища и подлесок. Мы уже были на пределе дыхания и сил, когда добрались до точки, над которой патрулировали падальщики. Это была высокая белая сосна, и на верхних ветвях устроились несколько их собратьев; они были так же безмятежны, как дьяконы, собравшиеся на дневную трапезу.

Их еда висела, запутавшись в самых верхних ветвях. Его руки были распростерты, а ноги сдвинуты, как у распятого Христа, голова склонилась на плечо, пустые глазницы смотрели на невидимый горизонт. С нашей наблюдательной точки в сорока футах внизу он выглядел очень маленьким, не больше меня. Он был похож на ребенка, который ради забавы забрался на дерево и застрял у верхушки: выше лезть не мог, а спускаться боялся.

Я видел блестящие латунные пуговицы на его распахнутой куртке, треплющуюся на ветру разорванную рубашку и клубок замороженных кишок, которые блистали в солнечных лучах. Пока я смотрел, один из стервятников повернул свою лысую голову к лицу человека, повел ею свойственным падальщикам странно непристойным движением и вырвал из открытого рта человека язык.

Мы нашли нашего пропавшего проводника.

– Ты сможешь это сделать, Уилл Генри? – спросил доктор.

– Думаю, да, сэр.

– Нет. Без «думаю». Ты сможешь это сделать?

Я кивнул, симулируя уверенность.

– Да, сэр.

– Хороший мальчик.

Я набросил на плечо моток веревки и начал тяжелый подъем. Ствол у сосны был скользкий, толстые внизу ветви по мере подъема становились тоньше.

– Лезь сбоку, Уилл Генри, не под ним. Он, должно быть, окостенел… Осторожно! Смотри, что ты делаешь, мальчик. Эта ветка треснула – я даже отсюда вижу! Осторожно, Уилл Генри, осторожно!

Ветер тянул меня за плечи, резал мне щеки, пел у меня в ушах. Я смотрел только на свою добычу и не опускал глаза вниз. Когда моя голова поравнялась с подошвами его сапог, я остановился передохнуть; у меня болели руки, и онемевшие ноги не чувствовали под собой тонкую ветку.

– Выше, Уилл Генри, – крикнул монстролог. – И в сторону. А так он упадет прямо на тебя!

Я кивнул, хотя и сомневался, что он увидит этот знак согласия. Еще три фута вверх, и вот я уже поравнялся с его торсом. Вся его грудная клетка была вскрыта. На ребрах гирляндами висели сверкавшие как алмазы кристаллы льда, окаймляя разорванный живот; его легкие были похожи на два огромных ограненных бриллианта; замерзшие внутренности блестели как влажный мрамор. Это было ужасно. И прекрасно.

Я полез выше. Когда я макушкой коснулся его вытянутой руки, я взглянул в лицо Джонатана Хока – или в то, что от него осталось. Насколько же выражение лица зависит от глаз! Разве можно без них отличить страх от любопытства, радость от печали? У него был вырван нос – как и язык, он теперь переваривался в желудках птиц, которые вернулись в безоблачное небо, сварливым клекотом протестуя против моего вторжения. Они были терпеливы; мясо никуда не денется, а если и денется, то где-то еще найдется другое. Мясо есть всегда.

– Нет, нет, нет! – долетел до меня голос доктора, едва слышный сквозь свист ветра. – Не на пояс, Уилл Генри! Накинь петлю ему на шею!

Одной рукой уцепившись за угрожающе наклонившуюся ветку, я потянулся и набросил на голову сержанта Хока в спешке завязанную петлю.

Стервятник оторвал ему не весь язык. Кусок размером с мой мизинец, все еще прикрепленный к корню, свисал у него с нижней губы. Этим разорванным теперь языком он пел слова: «J’ai fait une mâtresse y a pas longtemps». Эти замерзшие теперь легкие давали словам дыхание. Это ледяное теперь сердце наполняло их смыслом.

– Уилл Генри, какого черта ты там застрял? Немедленно спускайся. Пошевеливайся, Уилл Генри. Пошевеливайся.

Я сбросил веревку. Мой спуск на землю был тягостно медленным. У сержанта он получился гораздо быстрее: резкий рывок, и тело, жесткое, как статуя, с глухим стуком упало лицом вверх на снег. Доктор опустился перед ним на колени. Он хотел обследовать тело, пока было светло. Может быть, он искал сходство между ранениями Хока и Пьера Ларуза. Я не могу за это поручиться, потому что он не информировал меня о своих намерениях. Может, в нем просто проснулось профессиональное любопытство. Я довольно насмотрелся и поэтому не стал за ним наблюдать. Там, на верхушке дерева, я видел такое, что возбудило меня почти так же, как монстролога – труп.

Я проследил за взглядом Хока и вдалеке увидел мерцающее золотом в лучах заходящего солнца широкое озеро и на его дальнем берегу Ваужушк Онигум, город Рэт Портидж.

Он сдержал свое обещание на вершине дерева, которое племя хауденосауни называет деревом великого умиротворения. Он указал нам путь домой.

Это была наша последняя ночь в пустыне, и это была наша худшая ночь в пустыне. С заходом солнца температура упала; было градусов двадцать мороза, а нам нечем было развести огонь. Прежде чем забраться в палатку, мы нагребли на ее стенки снег, чтобы ее утеплить. Но доктор оставил меня на какое-то время наедине с Чанлером, чье состояние час от часу ухудшалось. Его лицо стало пепельного цвета, а единственным признаком жизни были маленькие облачка дыхания, заметные в морозном воздухе. Я боялся, что все наши невзгоды окажутся напрасными. Я боялся, что Чанлер не переживет эту ночь.

Уортроп велел мне остаться с ним. Но я ослушался приказа. Доктора слишком долго не было. В конце концов, ведь что-то же убило Пьера Ларуза и Джонатана Хока.

Он стоял по щиколотки в снегу, глядя на щедро рассыпанные по небу звезды, под чьим серебристым светом лес обращался в блистающий алмаз.

– Да, – мягко сказал он. – В чем дело?

– Я не знал, что с вами случилось, сэр.

– Хмм. Со мной ничего не случилось, Уилл Генри.

Сержант Хок лежал там же, где приземлился, с раскинутыми руками, словно он замерз, изображая снежного ангела.

– Если не считать, что где-то по дороге я обронил свой здравый смысл, – продолжал доктор. – Почему я не сообразил забраться на дерево и оглядеться вокруг?

– Вы думаете, с ним это и случилось?

– Ну, не взлетел же он туда, я в этом почти уверен.

– Но почему он не спустился обратно?

Он покачал головой. Он показал на небо.

– Видишь? Это Орион, охотник. Мое любимое созвездие… Очевидно, ему что-то помешало. Возможно, какой-то хищник. Он, дурак, убежал без ружья. А, возможно, у него была боязнь высоты, и он там замерз от страха. Замерз. Да. Скудный выбор слов.

– Но что могло его так разорвать?

– Посмертные травмы, Уилл Генри. От стервятников.

Я задумался – лучшее средство при разговорах с Пеллинором Уортропом. Иначе за это приходилось расплачиваться.

– Но он ни за что не держался. Он смотрел вдаль, и его руки были раскинуты, вот так, как будто он был… повешен.

– Что ты предполагаешь, Уилл Генри?

– Ничего, сэр. Я спрашивал…

– Прошу прощения. Конечно, сейчас очень холодно, и на холоде звуки воспринимаются иначе, но я не расслышал, чтобы ты что-то спрашивал.

– Ничего, сэр.

– Думаю, ты имел в виду высказаться в том смысле, что его позиция на дереве не соответствовала предположению, что он по каким-то причинам забрался туда. Но я бы возразил против такой точки зрения как безосновательной, поскольку он мог попасть туда, только взобравшись. Я был прав с самого начала. Он покинул лагерь, чтобы найти дорогу – и нашел ее. Как раз вовремя для нас – и слишком поздно для себя. Более важный вопрос заключается в том, что его убило. Ответить на этот вопрос несколько затруднительно из-за повреждений, нанесенных падальщиками, так что сейчас я бы сказал, что виной этому переохлаждение. Сержант Хок умер от холода.

Я прикусил губу. Никакой живой человек не принял бы такую позу. Только сумасшедший повесился бы так в сорока футах над землей. И такая точка зрения казалась мне вполне основательной.

Этой ночью оно пришло за нами, потому что мы его обидели. Мы взяли то, что оно предназначало для себя.

Оно пришло за нами – оно, которое появилось раньше слов, безымянное с бессчетным количеством имен.

Первым его услышал монстролог. Он ткнул меня, чтобы разбудить, и закрыл мне рот ладонью.

– Снаружи что-то есть, – прошептал он, касаясь губами моих ушей.

Он отпустил меня и скользнул к выходу из палатки. Он присел в футе от меня, и в руках у него я увидел силуэт винтовки. Сначала я ничего не слышал, кроме жалобного стона ветра в верхушках деревьев. А потом услышал его: отчетливый звук чего-то большого; оно шло, с треском проламывая снежный наст.

«Это может быть медведь, – подумал я. – Или даже лось». Для человека звук был слишком громким. Я подался вперед, пытаясь определить, откуда он доносится. Сначала казалось, что он близко, может, всего в нескольких футах перед нами, но потом я подумал: «Нет, он за деревьями далеко позади нас».

Монстролог поманил меня к себе.

– Похоже, вернулся наш желтоглазый друг, Уилл Генри, – прошептал он. – Останься с Джоном.

– Вы пойдете туда? – ужаснулся я.

Не успел я договорить, как он уже ушел. Я занял его место и смотрел, как он осторожно идет к деревьям; его силуэт был отчетливо виден на фоне девственного снега. Теперь было слышно только, как сапоги доктора ломают тонкий снежный наст. Это и еще учащенное дыхание Джона Чанлера позади меня, как после долгого подъема в гору. В серебристом свете звезд я пристально оглядывал лес в поисках желтых глаз. Я так безраздельно сконцентрировался на этой задаче, что даже ни о чем не думал, когда Чанлер начал бормотать в своем умопомрачении все тот же бред, который он время от времени нес уже много дней: «Гудснут нешт! Гебгун прожпех!» Мое сердце учащенно забилось, потому что доктор совсем пропал из виду, оставив меня в компании с единственным звуком – булькающей чушью, издаваемой Чанлером. Если бы он хотя бы вел себя тихо, то я бы мог по крайней мере слышать доктора! Я оглянулся.

Он садился. Верхняя половина старого одеяла свалилась ему на колени. В полутьме светилась его серая вспотевшая кожа. Глаза были открыты – несоразмерно огромные на исхудавшем лице, ярко-желтые и с крохотными зрачками размером с игольное ушко, – и из них капали охряные слезы, густые, как свернувшееся молоко.

Моим первым побуждением, основанном на недавнем опыте – я помнил, что случилось, когда наши взгляды встретились в последний раз, – было бежать, предельно увеличить расстояние между нами. Доктор в сложившихся обстоятельствах, безусловно, не одобрил бы такой вариант. То, к чему я бы побежал, могло оказаться гораздо хуже того, от чего я бы убегал.

Он задыхался, я видел кончик его серого языка. С его воспаленной нижней губы текли слюни и капали на клочковатую щетину на подбородке. В неверном свете его зубы казались исключительно большими.

«Спокойно, спокойно, спокойно, – сказал я себе. – Он не чудовище. Он человек. Он друг доктора».

Я ему улыбнулся ободряющей, как я надеялся, улыбкой.

Его реакция была молниеносной. Он резко – неуловимо для глаза – прыгнул на меня, и его костлявое плечо ударило меня в подбородок с силой тарана. Я упал на спину, и в глазах у меня запрыгали черные звезды. Одна рука зажала мне нос и рот. Другая корявыми ногтями разорвала на груди рубашку, рассекая под ней нежную кожу. Сначала меня обдало горячим зловонным дыханием, потом растрескавшиеся гноящиеся губы прижались к моему телу прямо над бьющимся сердцем.

Потом зубы.

«Его называют Атсен… Дьену… Аутико… Виндико, – говорил монстролог. – У него десяток имен в десятке разных земель, и оно старше, чем горы, Уилл Генри».

Я брыкался ногами и без толку мусолил ладонь, давившую на мой открытый рот. Моя голова лежала вне палатки, зрение было затуманено бессчетными звездами, горящими холодным огнем и сверкающими, как кристаллы льда в оскверненном храме останков Джонатана Хока.

«Орион, охотник. Мой любимый».

В ушах стучала кровь. Грудь болела. Сердце прыгало и так стучало в ребра, словно жаждало, чтобы Чанлер им овладел. Его рот трудился над моей горящей грудью; я чувствовал, как его зубы продираются через отжившие клетки, стремясь к непорочной сердцевине.

«Оно ест, и чем больше оно ест, тем голоднее становится. Оно умирает от голода, даже когда обжирается. Это такой голод, который нельзя утолить».

В разрушенном святилище слышно блеяние жертвенного козла. В могильном молчании зовут мое имя.

«В его ледяной хватке нет надежды на спасение».

Кто-то всхлипывал. Чанлер плакал над ранами, которые сам нанес. Он поедал плоть и слезы.

В самой глубокой из ям расчесывает волосы моя мать. Золотистый свет. У нее изящные кисти рук. Я помню, как она пахла.

Звезды начинают одна за другой срываться с небес; они падают в золотистый свет, в котором сидит моя мать.

Как такой слабый может быть таким сильным? Мои руки бессильно повисли. Мои пятки немощно скребли землю. Я чувствовал, что перетекаю в него.

«Я уже почти пришел, мама. Я прихожу к тебе через него, принесенный ковчегом его поцелуя».

Мы потерянно сидим в окаянной пустыне. Мы поднимаем наши пустые глазницы к равнодушной луне. Сильный ветер доносит голос, который зовет нас по имени.

Золотистый свет такой теплый. Он врывается мне в глаза и заполняет меня. И я больше не боюсь.

Приклад винчестера ударил в основание черепа Чанлера. Тонкая шея откинулась назад. Уортроп еще раз ударил изо всей силы. Он бросил винтовку, схватил его за плечи и отшвырнул Чанлер прыгнул на него. Доктор отразил атаку друга боковым ударом кулака в голову. Чанлер зацепился за мои дергающиеся ноги и рухнул без чувств; вместо лица у него была маска из слизи и крови.

Доктор опустился рядом со мной на колени; вместо звезд я теперь видел его темные глаза.

– Уилл Генри? – пробормотал он.

Он наклонился, чтобы обследовать рану. Я слышал, как он шипел сквозь зубы.

– Глубоко, но не слишком, – пробурчал он. – Настоящая опасность – это заражение.

– Настоящая опасность, – слабым эхом отозвался я.

С громоподобным грохотом, взметнувшимися расщепленными кольями, разодранным полотном и спутанными промерзшими веревками палатка лопнула, и ее остатки полетели в лес, словно гонимые ураганом. Доктор упал на меня – и тень упала на нас. Она стерла все звезды. Ее зловоние заполнило вселенную. Ее злобный глаз светился бледно-желтым цветом. Я посмотрел в этот глаз, и этот глаз в ответ посмотрел на меня.

Следующие несколько минут не сохранились в моей памяти. Был желтый глаз, а потом деревья, кусты ежевики, заросли спутанных ползучих растений, гнилые бревна и мелкие полузамерзшие ручьи, хруст наста и дервишевская пляска звезд, пока мы бежали по лесу: я в своем ослабленном состоянии ступал по следам, продавленным в снегу тяжестью двух мужчин: доктора и потерявшего сознание Джона Чанлера, которого Уортроп закинул себе на плечо. Мы бросили все – рюкзаки, фляги, аптечку, даже винтовки. Они были бесполезны против того, что нас преследовало.

«На аутико не охотятся; это аутико охотится, – говорил огимал. – Ты не зовешь аутико. Аутико зовет тебя».

Ветер больше не пел высоко в кронах деревьев. Он визжал. Он выл. Он рыдал Под нашими ногами содрогалась земля. Лес вторил ритмичным разрывающим уши стуком – первородным биением сердца богини земли Геи.

Я все больше отставал. Я больше их не видел, только ломаную вереницу их следов на девственном болоте. Позади меня с приглушенным снегом грохотом валились вырванные с корнем деревья, скрип их ломающихся ветвей был жалостным аккомпанементом ревущему ветру и зубодробительной канонаде, с которой нас преследовали. Я уже брел, шатаясь и чуть не падая, как пьяный. Я упал на колени. Потом прошел несколько шагов и снова упал. «Пусть оно меня возьмет, – подумал я. – От него нельзя убежать. От него нельзя спрятаться». Стоя на коленях, я обхватил голову руками и ждал, когда Старик возьмет меня.

– Вставай! Вставай, Уилл Генри, вставай!

Монстролог поднял меня на ноги и подтолкнул вперед.

– Если ты снова упадешь, то получишь пинка, – крикнул он. – Ты понял?

Я кивнул – и все равно упал С яростным рыком доктор снова поднял меня, обхватил за пояс свободной рукой и пошел вперед. На одном плече у него болтался Чанлер, под другим висел непослушный воспитанник. Так, придавленный с одного бока ношей, которую он сам выбрал, а с другого – доставшейся ему в наследство, Пеллинор Уортроп продолжил путь по белой пустыне.