Я проснулся от того, что кто-то сильно тряс меня за ногу.

– Уилл Генри! – настойчиво шептал доктор. – Пошевеливайся, Уилл Генри!

Я неожиданно для него вскочил. В темноте мы стукнулись лбами, и он невольно вскрикнул от боли.

– Простите, сэр, – пробормотал я, но он уже отвернулся и будил Хока, который энергично храпел рядом со мной.

– Хок! Сержант! Вставайте! – Через плечо он прорычал мне: – Возьми тот рюкзак, Уилл Генри, и винтовку. Быстрее!

– Что случилось? – спросил я вслух, но не получил ответа. Уортроп пытался растолкать нашего сонного спутника. Через вход я видел кусок фиолетового неба и только занимающийся серый рассвет.

Доктор ткнул Хока в грудь винтовкой.

– Что вы делаете? – пробормотал Хок.

– Хватаюсь за соломинку, сержант. Вы сказали, что хотите уйти с первым светом. Предлагаю так и сделать, если вы хотите остаться целым, – мрачно ответил Уортроп. Он бросил Хоку его рюкзак и вынырнул из вигвама.

Мы выбрались наружу. Доктор был уже в нескольких футах впереди и трусил к озеру. На берегу выстроились каноэ. Уортроп взял у меня из рук тяжелый рюкзак и бросил его в середину одной из лодок, где он упал рядом с телом лежащего ничком мужчины, завернутым в индейское одеяло. Уортроп выхватил у меня винтовку и показал пальцем на переднюю скамью:

– Забирайся! – Потом нетерпеливо толкнул Хока между лопатками. – Быстро, сержант!

Он подождал, пока Хок заберется, и стал отчаливать. Он сделал несколько больших шагов в ледяной воде и только потом запрыгнул в лодку. Затем он принялся работать веслом. Хок тут же присоединился к нему, и скоро мы почти бесшумно скользили по воде. Перед носом каноэ с сердитым криком вскинулась гагара и полетела через озеро, касаясь кончиками крыльев его зеркальной поверхности.

Я посмотрел на человека, чья голова лежала у моих ног. Даже в тусклом свете я увидел смертельно бледное и истощенное лицо. Его глаза подергивались под закрытыми веками, как будто в тревожном сне. Я посмотрел на доктора, а он смотрел мимо меня к месту нашего назначения – южному берегу Песчаного озера.

Мы не достигли и середины пути, когда наше воровство было обнаружено. Несколько человек с ружьями подбежали к воде, запрыгнули в каноэ и бросились в погоню. Уортроп крикнул Хоку прибавить ходу, но того не нужно было понукать. Он яростно греб, изредка поглядывая через плечо на наших преследователей, которые, казалось, настигали нас с каждым мастерским взмахом весел; их лодки скользили по воде со скоростью горнолыжников и в предрассветном сумраке походили на привидения. Доктор достал из кармана плаща револьвер и бросил его мне на колени с предостережением, чтобы, если я буду вынужден защищаться, я постарался не прострелить ему голову.

– Нам не уйти, – шумно выдохнул Хок после нескольких минут отчаянных усилий. – Давайте развернемся и встретим их.

– Я бы предпочел это сделать на более твердой почве, сержант, – ответил доктор, хватая ртом воздух.

– Они не осмелятся причинить вред мне. Я полицейский, полномочный представитель провинциальных властей! За это перевешают всю деревню.

– Да, я уверен, что вы укажете им на это перед тем, как они утопят ваш изрешеченный пулями труп на дне озера!

Вокруг нас заклубился туман, накрыв все серым саваном и стерев из вида преследующие нас каноэ. Слева от нас всходило бледнейшее желтое солнце. Без точки отсчета было невозможно определить, как быстро мы движемся и далеко ли до берега. Эффект был, мягко говоря, гнетущим: хуже, чем в аду – ведь даже души в лодке Харона видели противоположный берег!

– Пожалуйста, опусти дуло револьвера, Уилл Генри, – сделал мне выговор доктор. Оно было направлено прямо ему в грудь. – И постарайся держать в уме, что если мы их не видим, то и они нас не видят. В этом супе они так же слепы, как и мы.

– Нет, я намного слепее, доктор, – пропыхтел Хок. – Они-то знают, чего хотят.

Уортроп не ответил… Он по-прежнему смотрел поверх моего плеча, как будто благодаря пристальности взгляда мог рассеять туман и увидеть нашу цель.

В конце концов мы достигли нашей цели – мы не коснулись берега, а врезались в него так, что я спиной вперед вылетел из каноэ в мелкую воду. Уортроп рывком поднял меня на ноги и швырнул мое мокрое тело на илистый берег. Я сел и успел увидеть, как Хок и доктор достали из чрева лодки наш бессознательный груз. Они отнесли его на несколько футов в лес, положили и вернулись за снаряжением. В этот момент из тумана появились три каноэ с шестью вооруженными мужчинами; их черные глаза грозно сверкали под темными бровями. Уортроп поднял руку, а Хок – винтовку.

– Скажите им, что мы не хотим причинять зла, – дал ему указание доктор, Хок коротко рассмеялся.

– Меня больше волнуют их намерения, доктор. – Потом он что-то сказал на их языке. Самый высокий из них, молодой человек примерно одного с Хоком возраста, тихо и бесстрастно заговорил и показал на Уортропа.

– Он хочет, чтобы вы вернули то, что взяли, – сказал Хок.

– Скажите ему, что я только вернул то, что взяли они.

Их вожак снова заговорил с полной серьезностью, немного приправленной снисходительностью; Уортроп явно не отдавал себе отчет в последствиях своих действий.

– Ну? – бросил доктор. – Что он говорит?

– Он говорит, что если вы так уж хотите его забрать, то вам придется его убить. С ним аутико.

– С ним?

– Или в нем. Это означает одно и то же.

– Если он хочет, чтобы он умер, тогда ему придется убить меня, – сказал Уортроп, и его глаза грозно сверкнули. – Убить всех нас. И мальчика тоже. Он хочет это сделать? Спросите его.

Хок еще не успел договорить, как все шесть винтовок поднялись и прицелились в нас. Я инстинктивно поднял револьвер. Уортроп, однако, не пошевелил своим оружием.

– Перевода не нужно, Хок, – сказал доктор.

– Он сейчас аутико, – сказал индейский воин по-английски. – Мы забираем его.

– Боже мой, сколько я должен терпеть эту суеверную болтовню? – вскричал доктор. Он бросил свое ружье на землю, выхватил у меня револьвер и швырнул его к деревьям. Потом, не успел Хок среагировать, вырвал у него винтовку и тоже бросил. Он раскинул свои длинные руки и выпятил грудь, подставляя ее под их пули.

– Тогда сделайте это, черт бы вас побрал! Хладнокровно убейте всех нас и заберите своего драгоценного аутико!

На какую-то ужасную минуту я поверил, что они так и сделают. Их ружья по-прежнему были нацелены на нас. Я услышал, как Хок пробормотал:

– Уортроп, я бы хотел участвовать в принятии этого решения.

Только это и нарушило тишину – страшную тишину перед громом битвы.

Их вожак заговорил, и его люди медленно опустили оружие. Он что-то сказал Уортропу.

– Ну и? – спросил доктор Хока.

– Он сказал: «Ты дурак». – Сержант глубоко вздохнул. – И думаю, я с ним согласен.

Мнение Хока значило для доктора столько же, сколько любое чужое мнение, то есть не значило почти ничего. Он подождал, пока лодки наших преследователей развернутся и скроются в тумане, и тогда поспешил к своему павшему другу, щелкнув мне пальцами, чтобы я принес его рюкзак и присоединился к нему. Сержант бродил между линией леса и берегом на случай, если ийинивоки передумают.

Уортроп опустился на колени перед бессознательной жертвой и оттянул ему веки, чтобы рассмотреть глаза. Они были налиты кровью, чуть желтоваты и неспокойны, зрачки то сжимались, то расширялись, пульсируя, словно маленькие черные сердца. В сером свете под кронами деревьев казалось, что его лицо совсем лишено красок, белая, как бумага, и такая же тонкая кожа туго обтягивала его щеки и лоб, челюстные кости вдавливались в плоть, выпирая, как большие костяшки пальцев. Губы были опухшие и ярко-красные, непристойно смешные по контрасту с бледной кожей, из трещин на них толщиной с волосок сочился молочно-желтый гной.

Доктор провел пальцами по густым песочно-светлым волосам. От его прикосновения оторвались целые мягкие пучки. Легкий ветерок с озера подхватил несколько прядей, и они полетели в лесной сумрак, кружась, как семена одуванчиков.

Кряхтя от натуги, монстролог высвободил мужчину из кокона старого одеяла. Он был раздет до нижнего белья; оно свободно болталось на его истощенном теле, но я ясно видел проступавшие под ним ребра. Уортроп поднял одну костлявую руку и прижал пальцы к запястью. Когда доктор убрал пальцы, вмятины остались, как остаются следы от ног на мокром песке.

– Серьезное обезвоживание, – спокойно определил он. – Принеси флягу, но сначала дай мне стетоскоп.

Он задрал нижнюю рубашку к подбородку и несколько минут слушал, как бьется сердце. Я буквально видел под истонченной кожей его возбужденное биение. Когда я вернулся с водой, доктор ощупывал руками тонкие, как у журавля, ноги с костлявыми коленями, потом перешел на торс, где стал мягко надавливать. Где бы он ни прикасался, его пальцы оставляли вмятины на бледной коже.

Он прижал горлышко фляги к распухшим губам, и по обеим сторонам жаждущего рта потекли струйки животворной жидкости. Уортроп поднял голову мужчины себе на колени и низко склонился, бережно прижимая его, как ребенка, одной рукой придерживая ему рукой подбородок, а другой вливая тонкую струйку воды в полуоткрытые губы. С каждым натужным глотком дергался чрезмерно большой кадык. Доктор вздохнул и мягко сказал:

– Джон, Джон.

Потом громче, так, что его голос зазвенел в деревьях:

– Джон! Джон Чанлер! Ты меня слышишь?

Появился сержант Хок с винтовкой, лежащей на сгибе локтя. Он оглядел картину и сказал:

– Так что, это Чанлер?

– Нет, сержант, это Гровер Кливленд[9], – язвительно ответил доктор. С несвойственной ему нежностью монстролог снова накрыл Чанлера одеялом. – Он серьезно обезвожен и истощен, – сказал Уортроп Хоку. – И у него желтуха; возможно, у него отказывает печень. Я не нашел никаких внешних повреждений, кроме пролежней, которых следовало ожидать. Внутренних аномалий и повреждений нет, хотя при нынешних обстоятельствах полной уверенности у меня нет. У него небольшая лихорадка, но, похоже, нет дизентерии или чего-то другого, что могло бы его убить по дороге назад.

Хок нервно огляделся, периодически трогая спусковой крючок винтовки, словно ожидая, что из леса в любой момент могут выскочить грабители.

– Ну, теперь, когда мы его получили, я согласен, что дело того стоило.

– Я тоже, сержант. Нам надо только дождаться, пока он станет амбулаторным…

– Что значит «амбулаторным»? Вы имеете в виду ждать, пока он начнет ходить? – Он подозрительно посмотрел на лежащего у его ног в коме мужчину. – Как долго?

– Трудно сказать. У него атрофированы мышцы, страдания вытянули из него жизненные силы. Может быть, неделю или две.

– Неделю или две! Нет. Нет. – Хок неистово тряс головой. – Так не пойдет, доктор. Мы не можем оставаться две недели в этом лесу. У нас не хватит припасов, и к тому же погода. Не пройдет и двух недель, как выпадет снег.

– Я готов выслушать ваши предложения, сержант. У вас, как и у меня, есть глаза. Вы сами можете оценить состояние бедняги.

– Мы его понесем. Бог мой, да он весит не больше, чем Уилл.

– Нести его по такой местности – это может оказаться фатальным.

– Переходить улицу воскресным днем тоже может оказаться фатальным, Уортроп. Если Уилл возьмет мой рюкзак и винтовку, то я понесу его.

Он нагнулся, чтобы поднять Чанлера с лесной подстилки, но доктор остановил его, упершись рукой ему в грудь.

– Я хочу попытать счастья с погодой, сержант, – упрямо сказал доктор.

– Ну, знаете что? Я не хочу. Я не знаю, как там с вами или с этой монстрологией, но это как медвежье дерьмо на сапогах – оно идет за вами по пятам и от него чертовски трудно избавиться. – Он ткнул пальцем в грудь моего хозяина. – Я сматываюсь отсюда, док. Можете присоединиться или попытать удачу и попробовать выбраться отсюда самому.

Минуту оба не двигались, испытывая волю друг друга – и Уортроп не выдержал испытания. Он провел рукой по своим густым волосам и громко вздохнул. Он посмотрел на Чанлера, посмотрел на меня. Затем вгляделся в полоску серого неба над кронами деревьев.

– Хорошо, – сказал он. – Но это моя ноша.

Он просунул руки под хрупкое истощенное тело и не очень уверенным движением поднял его. Лоб Чанлера прижался к основанию шеи Уортропа.

– Я его понесу, – сказал доктор.