Майским утром того же года, месяц спустя с того дня, когда старик – расхититель могил постучался в нашу дверь и «из чистого любопытства» началась охота на Антропофагов, я бежал вверх по лестнице на беспрерывный крик Доктора (что-то меня задержало, и теперь он кричал в два раза громче). Дом 425 на Харрингтон-лейн сотрясался до основания.

– Уилл Генри! Уилл Генри!!!

Я нашел его в ванной с лезвием в руках. Его наполовину выбритый подбородок был весь в мелких порезах, а вода в чаше приобрела не сказать чтобы неприятный розовый оттенок.

– Что ты делаешь? – требовательно спросил Доктор, когда я, едва дыша, ввалился в дверь.

– Вы звали меня, сэр.

– Нет, Уилл Генри. Я имею в виду, что ты делал, прежде чем я позвал тебя, и почему тебе потребовалось столько времени, чтобы прекратить это делать и в первую очередь отозваться на мой зов?

– Я готовил завтрак, сэр.

– Завтрак?! А который сейчас час?

– Примерно девять часов, сэр.

– Ненавижу бриться.

Он протянул мне лезвие и сел на комод, а я принялся его добривать.

– Готов?

– Нет, сэр, осталось побрить еще на шее.

– Я имею в виду завтрак.

– Нет, сэр, пока нет.

– Почему?

– Пришлось прерваться.

– А что случилось?

– Меня позвали вы, сэр.

– А ты обнаглел, Уилл Генри.

– Это не специально, сэр.

Он усмехнулся. Я вытер бритву о рукав своей рубашки. Его взгляд последовал за моим движением.

– Как рука, Уилл Генри?

– Намного лучше, сэр. Вчера ночью я заметил, что шрамы светятся в темноте.

– Это оптический обман.

– Да, сэр, именно так я и решил.

– А что у нас на завтрак?

– Картофельные оладьи с колбасой.

Он состроил гримасу. Лезвие оказалось у его горла. Я продолжал брить, а он смотрел мне прямо в глаза.

– Почта есть?

– Нет, сэр.

– И вчера не было. Как странно…

– Вчера было воскресенье, сэр.

– Воскресенье! Ты уверен?

Я кивнул и продолжил бритье.

– Думаю, ты вряд ли покупал ватрушки.

– Покупал, сэр.

Он облегченно вздохнул:

– Хорошо. Пожалуй, съем одну.

– Нет, сэр.

– Почему это нет? Опять твоя наглость, Уилл Генри. В конце концов, я – хозяин дома; полагаю, я могу есть все, что захочу.

– Вы не можете съесть ватрушку, потому что вы все их съели вчера.

– Съел вчера? – Он казался искренне удивленным. – Правда, что ли? Не помню… А ты уверен?

Я сказал, что уверен, и вытер остатки пены с его лица теплым полотенцем. Он мельком посмотрел в зеркало.

– Как жалко, – задумчиво сказал он. – Жалко вдвойне. Во-первых, мне нечего есть. Во-вторых, я даже не помню, как я их ел! Где моя рубашка, Уилл Генри?

– Кажется, видел у вас в шкафу, сэр.

Я пошел следом за ним в спальню. Когда он застегивал рубашку, я сказал:

– Я могу сбегать сейчас, сэр.

– Сбегать куда?

– На рынок, за ватрушками.

Он махнул рукой, типа: незачем.

– Да ладно, я в общем-то и не голоден.

– Но вы должны поесть.

Он вздохнул:

– Нам правда необходимо снова затевать сейчас эту изнурительную ссору, Уилл Генри? Ты что сейчас делаешь?

– Ничего, сэр.

Он хотел что-то сказать, но передумал.

– В газетах что-нибудь есть?

Я помотал головой. Одной из моих обязанностей было просматривать ежедневные газеты на предмет новостей, которые могли бы его заинтересовать. Из последних только одна возможная новость занимала его.

– Замечательно, – сказал он, – даже в «Глоуб»?

Я снова помотал головой. Прошло две недели с тех пор, как он сообщил в полицию об убийстве, а пока всего лишь небольшая заметка и некролог были напечатаны в Дедхемском еженедельнике. Оказалось, полиция не приняла всерьез заявление Доктора об умышленном убийстве.

– Ну и бог с ним, – проворчал монстролог. Я не знал, относятся ли его слова к Дж. Ф. Старру, жертве, или к Доктору Джону Кернсу, убившему его.

Доктор пообещал справедливый суд Хезекии Варнеру и другим несчастным, страдающим за тяжелыми запертыми дверьми психиатрической лечебницы «Мотли Хилл». Он сдержал обещание, хотя и не совсем таким образом, как намеревался. Я даже думаю, что это обещание было не на первом месте, когда однажды утром мы въехали в Дедхем – Доктор, я и Кернс. Это было через три дня после того, как последний монстр – глава рода, самка Антропофаг, была повержена. Мне кажется, направляясь в Дедхем, Доктор больше жаждал ответов на вопросы, чем справедливого суда.

«Очаровательно» – так охарактеризовал Кернс облупленный санаторий, когда мы к нему подъехали. Он настоял на том, чтобы сопровождать нас сюда перед своим отплытием из Новой Англии. Он тоже хотел подтвердить видоизмененную теорию Уортропа о цели и условиях пребывания Антропофагов в Новой Англии. По крайней мере, он говорил, что ему это интересно.

– А знаете, меня тоже однажды упекли в такой вот «санаторий». Я не рассказывал тебе, Пеллинор? Да-да, на три бесконечных года. Потом я ухитрился сбежать. Мне было семнадцать лет. И все это было делом рук моей дорогой матушки, да упокоится ее ангельская душа.

Он посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

– Ее можно было бы включить в каталог Общества на букву «М», в разделе «Монстры. Материнский инстинкт». Через четыре дня после моего побега она, бедняжка, сломала шею, упав с лестницы.

– А за что она упекла вас? – спросил я.

– Я был развит не по годам.

Старая миссис Браттон в черном платке не выказала ни малейшего изумления, увидев нас. Доктор протянул ей свою визитку и двадцать долларов золотом, и нас тут же провели в маленькую гостиную с задернутыми шторами, где у камина, завернувшись в халат, под потертым одеялом, сидел старый психиатр. Несмотря на огонь в камине, он ежился и дрожал от холода. Все обменялись формальными любезностями. С блеском в темно-серых глазах Кернс представился как Доктор Дж. Дж. Шмидт из Уайтчепела.

– И какова область ваших исследований, Доктор? – спросил старик.

– Анатомия, – ответил Кернс.

Уортроп положил две золотые монеты на столик рядом со Старром и бесцеременно приступил к допросу.

– Кем были Слайделл и Мейсон? – спросил он.

– Сумасшедшими, – пробормотал Старр.

– Это официальный диагноз? – удивился Кернс.

– Нет, но, уверяю вас, доктор Шмидт, это было так. Поверьте моему опыту.

– Они были агентами Конфедерации? – настойчиво продолжал Доктор.

– Они не заявляли об этом напрямую, Уортроп, по крайней мере, не мне. Да я и видел-то их один раз, и то мельком. Конечно, они были фанатиками. Фанатиками «Дела», как они это называли. И они относились к самому опасному типу: фанатики с большими деньгами.

– Мой отец представил вас им, – сказал Доктор. Это был не вопрос.

Старик кивнул, и даже этот незначительный жест вызвал приступ мучительного кашля, который продолжался не меньше двух минут. Затем старик вытащил все тот же засаленный платок и сплюнул в него. Кернс, сидевший рядом со мной, захихикал – его явно позабавил этот ритуал.

– А как мой отец представил их? Кем они были, по его словам?

– Филантропами.

Кернс захохотал в голос. Доктор бросил на него недовольный взгляд и повернулся к старику:

– Филантропами?

– Заинтересованными – крайне заинтересованными, по их словам, – в развитии евгеники.

– Фанаты-филантропы, – подвел итог Кернс, все еще смеясь.

– Мой отец, – сказал Уортроп, – он объяснил, в чем состоит цель эксперимента?

Старр кивнул:

– Как я понял, эксперимент подразумевал спаривание, слияние двух видов.

– О боже! – воскликнул Кернс с напускным негодованием и ужасом.

Реакция Уортропа, однако, не была притворной:

– Антропофагов и людей? Для чего?!

– Пеллинор, это же очевидно, – сказал Кернс. – Машина-убийца с интеллектом и жаждой крови. Предпоследний хищник. «Сверхчеловек» Ницше.

– Не думаю, что Алистер Уортроп смотрел на это подобным образом, доктор Шмидт, – сказал Старр. – Возможно, Слайделл и Мейсон – да. Но не Уортроп. «Возможно, в наших силах будет дать душу бездуховному, – сказал он мне как-то в личной беседе. – Дать милосердие тому, кто милосердия не ведает. Вселить человеческое в бесчеловечное!»

– И вы согласились, – сказал Уортроп.

– Не сразу. Сперва я категорически отказался. У меня не было никакого желания переигрывать Создателя.

– Но потом вы передумали. Почему?

Старр молчал, только тяжело и хрипло дышал. Уортроп положил еще несколько золотых в стопочку.

– А почему вы решили, что я передумал? – прокряхтел старик.

– Ради них вы спрятали Варнера. Убедили суд, что он не в своем уме, и заперли его здесь, чтобы никто уже не поверил его рассказу.

– Варнер и вправду съехал с катушек.

– И вы согласились на вторую часть сделки.

Старр облизнул сиреневые губы:

– Не было никакой второй части. О чем вы вообще, Уортроп? Что вам от меня надо? Я старый, умирающий человек. Зачем вы приходите мучить меня прошлым?

Уортроп развернулся и, схватив мою раненую руку, ткнул ее под нос Старру.

– Потому что это – не прошлое! – рявкнул он.

Он отпустил меня и склонился к самому лицу старика.

– Вы спрашиваете, что мне надо. Я задам вам тот же вопрос: что вам надо, Джеремия Старр? Даю слово джентльмена: я никому не расскажу о нашем сегодняшнем разговоре. Вы не проведете остаток вашей несчастной жизни в тюрьме, вас не повесят, хотя ваши многочисленные жертвы и взывают к этому с Небес! Я знаю почти все и догадываюсь об остальном. Мне нужно лишь подтверждение, нужно услышать правду, а на свете больше не осталось никого из живых свидетелей этой истории, кроме вас. Я даю вам слово: что еще вам нужно?

Старр не хотел отвечать, но жадность подвела его: на миг глаза его остановились на стопочке золотых монет на столе. Уортроп открыл кошелек и высыпал все содержимое на стол. Монеты зазвенели, скатываясь на вытертый ковер. Одна упала на колени старику.

– Берите! – закричал Уортроп. – Это все, что у меня есть с собой. Завтра я дам вам в десять раз больше, только ответьте на вопрос, чтобы прояснить все раз и навсегда. Существа, привезенные моим отцом, нуждались в двух вещах, чтобы выжить в ходе эксперимента в области евгеники, назовем это так. Им надо было где-то жить – тут, несомненно, помогли с деньгами Мейсон и Слайделл. И второе: им надо было что-то есть. Так? Мейсон и Слайделл построили подземный лабиринт, а вы снабжали их «едой». Да? Ну, скажите же вы «да», проклятый монстр!

– Да, – сказал Старр.

Приступ кашля согнул его пополам, а когда он снова выпрямился, лицо его было цвета спелой клубники. Слюна повисла на небритом подбородке. Уортроп с отвращением отвернулся.

– А когда закончилась война?

– Он предложил собственное финансирование, – признался Старр. – Он не мог это бросить.

– Не мог бросить? Что? – не понял Уортроп.

– Я думаю, ваш отец привязался к этим чудищам, даже полюбил их. Ну, как любят домашних животных или детей. Я не хочу обидеть вас, Уортроп. Но он очень заботился о них.

– А вам было все равно, от кого получать деньги?

– Уортроп, – ответил Старр снисходительно, – на самом деле, эти… – Он неопределенно взмахнул в воздухе скрюченной рукой, как бы подбирая нужное слово: – … эти так называемые пациенты – это отбросы общества. Они попадают сюда, потому что они в буквальном смысле слова больше нигде не нужны. Все они сумасшедшие – большинство преступники, а другие по уровню мышления – овощи. Это – человеческий мусор, ядовитый для здоровых людей. Они могут гнить здесь или быть принесены в жертву благому делу.

– И что удобно: если они исчезнут, их никто не будет разыскивать.

Старр кивнул, довольный тем, что Доктор его понимает.

– И вы сдержали свое обещание, – подтолкнул его к продолжению Уортроп. Челюсти его были сжаты, но он твердо решил узнать правду, какой бы она ни была. Монеты поблескивали при свете лампы. – Каждый месяц, пока отец не умер и деньги не перестали поступать, вы отправляли в Новый Иерусалим две-три жертвы.

– Нет, нет, нет, – возразил Стар. – В целом, правда. Но в деталях… Сам я никого никуда не отвозил. У меня всегда был для этого специальный надежный человек. И я не прекращал поставки после смерти вашего отца.

Уортроп был ошеломлен.

– Что значит, не прекращали?!

Рядом со мной Кернс пробормотал:

– Не может быть.

Доктор схватился за голову. Он рухнул в кресло и уперся локтями в раздвинутые колени. Теперь он говорил, обращаясь к своим сапогам:

– Почему вы не прекратили поставки?

– Ваш отец умолял меня продолжать кормить их. Он основал фонд их защиты. Его беспокоило то, что этот эксперимент поставил его в безвыходное положение: у него не было больше выбора. Если бы им прекратили давать еду, они бы просто начали добывать ее сами. Я согласился с ним. Джинн был выпущен из бутылки, ящик Пандоры открыт, действительно не было другого выхода, как продолжать их кормить.

– Или стали бы умирать настоящие люди, – добавил Кернс.

Он кивал и улыбался коварному старику, как будто говоря всем своим видом: уж мы-то с вами понимаем друг друга.

– Да! Именно так! – охотно закивал Старр. – Так что после его смерти ничего не изменилось. Раз в месяц, в полночь, я отправлял Петерсона на кладбище с грузом.

– Три часа от Дедхема до кладбища – и груз прибывал ровно в Час ведьм, – сказал Кернс.

Уортроп покачал головой:

– Ваш рассказ не согласуется с уликами по этому делу, Старр. Недавно был обнаружен самец Антропофаг, пытавшийся есть мертвечину. Для этого Антропофаги должны были изголодаться до безумия. Они никогда не едят мертвых. К тому же недавно они прорыли путь на поверхность, а в этом у них не было бы необходимости, снабжай вы их едой каждый месяц.

– Да, да, да, – сказал нетерпеливо Старр. – Вы заметили верно, я должен был остановить поставки после смерти вашего отца, и я сказал, что не сделал этого, потому как он оставил деньги на расходы и заплатил мне за услуги. Эти деньги, Уортроп, закончились в декабре прошлого года. Антропофагов кормили последний раз на прошлое Рождество.

– Праздничный ужин! – захохотал Кернс.

– А потом Петерсон взорвал туннель, заперев их внутри.

– Петерсон, – эхом отозвался Кернс.

– Да, Петерсон. Я полностью ему доверяю. Он выполнял эту работу с самого начала.

– Как его зовут?

– Джонатан. А что?

Уортроп не дал Кернсу ответить:

– Так вы решили, что они умрут от голода?

– Я подумал, это единственно мудрое решение. Мы обсуждали такую возможность с вашим отцом до его смерти. Если вам станет легче от этого, Уортроп, он чувствовал невыносимую вину и испытывал страшные угрызения совести. Не думаю, что весь этот эксперимент доставил ему радость. Он неоднократно хотел его прервать, он говорил мне об этом. Уморить их голодом, отравить, сжечь. Но в глубине души он, я думаю, был оптимистом, – добавил Старр. – Он искренне считал, что постепенно сможет их приручить.

– Приручить? – спросил Уортроп. – Я так понял, идея заключалась в том, чтобы создать помесь с человеком.

– А, нет, эту идею он оставил после нескольких неудачных попыток уже через несколько лет. Каждого потенциального партнера или партнершу, которых я присылал, они просто разрывали на куски.

Кернс громко захохотал:

– Не слишком-то отличается от человеческого брака!

– Почему вы позволили Варнеру выжить? – продолжил допрос монстролог после паузы. – Разве не безопаснее было бы отправить его в кормушку с другим «человеческим сбродом»?

– Боже мой, Уортроп, за кого вы меня принимаете? Возможно, я скуповат, но я же не продажная сволочь!

Я вспомнил мух, бьющихся о стекло в спальне Варнера, об их «кормушках» в открытых ранах еще живого человека, о сапогах, наполненных липким гноем. «Я же не продажная сволочь».

– О, конечно, нет, – согласился Кернс.

Он пересек комнату и встал перед сморщенным, тяжело дышащим стариком. Очень нежно он сказал:

– Наоборот, вы – гуманист, доктор Старр. И пусть никто не скажет обратного! Антропологический алхимик, превращающий свинец в золото! Цепи, сковывающие большинство людей, не сковывают вас, и в этом мы с вами – братья, дорогой Джереми. Мы – новые люди нового славного века, свободные ото лжи и нелепой нравственности.

Он низко склонился над стариком, взял его голову двумя ладонями и притянул к себе, шепча в большое ухо:

– Единственная правда – правда данного момента. Нет ни «хорошо», ни «плохо», если не думать об этом. Нет никакой морали, не так ли, Джереми, кроме морали одного момента.

С этими словами Джон Кернс, доктор анатомии и охотник на монстров, голыми руками крутанул голову Старра в сторону, мгновенно сломав ему шею, порвав позвоночник, убив.

И, быстро проходя мимо застывшего, онемевшего Уортропа, он сказал уже без тени иронии:

– Никто не будет скучать по нему.

И покинул комнату.

Доктор едва мог сдерживать ярость, хотя по всем внешним признакам он казался идеально собранным. Но я-то слишком хорошо его знал. Он молчал, пока мы не свернулся с узкой тропинки, ведущей к «Мотли Хилл», а потом он повернулся к Кернсу:

– Это убийство, Кернс, явное и очевидное.

– Это было актом милосердия, Уортроп, простым и ясным.

– Ты не оставил мне выбора.

– Выбор есть всегда, Пеллинор. Могу я тебя кое о чем спросить? Что, если бы сердце твоего старика вдруг забилось и он признался бы на смертном одре во всех своих преступлениях? Разве ты не захотел бы продолжить свою работу – дело всей твоей жизни?

– У меня есть вопрос получше, – резко ответил Уортроп, – какой у меня есть выбор, если, сохраняя молчание, я позволю тебе продолжать твою работу и дело твоей жизни?

– Зачем, Пеллинор? Ты ранишь мои чувства. Кто может сказать, чья работа представляет собой бо́льшую ценность и достойна большей похвалы? «Не судите, да не судимы будете».

– Говорят, никто не знает Библию лучше Нечистого.

Кернс весело рассмеялся, натянул вожжи, разворачиваясь, и поскакал в направлении города.

– Эй, куда ты направляешься? – требовательно крикнул Уортроп.

– Ждите меня с восходом луны, я вернусь!

Он пришпорил лошадь и поскакал галопом. Мы с Уортропом смотрели ему вслед. Доктор беспокойно покусывал нижнюю губу.

– Вы знаете, куда он отправился, сэр? – спросил я.

Он кивнул:

– Думаю, что знаю.

Он вздохнул, а потом рассмеялся. Он смеялся долго, негромко – каким-то горьким смехом.

– Джон Дж. Дж. Шмидт! Слушай, Уилл Генри, а я думаю, что Кернс – это тоже его ненастоящее имя.

Несмотря ни на что, Кернс сдержал слово, как бы там ни звали его на самом деле. Он вернулся вечером, когда взошла луна. Он вернулся – и тут же поднялся к себе в комнату, откуда спустился полностью переодетым в дорожный костюм, с чемоданами в руках.

– Что ж, Пеллинор, я уезжаю, – объявил он. – Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством.

– Что ты сделал с Джонатаном Петерсоном? – спросил Уортроп.

– С кем? – Кернс казался совершенно сбитым с толку. – А! Тот слуга старика-психолога? Да, точно… А почему ты спрашиваешь?

– Где он?

Кернс покачал головой:

– Печальный случай, Пеллинор. Его вряд ли когда-нибудь найдут.

Уортроп помолчал с минуту, а потом сказал серьезно:

– И все же я обязан известить полицию.

– Давай, я не виню тебя в этом. Знаешь, чем ты мне так нравишься, Утороп? Ты всегда такой важный и серьезный!

Он повернулся ко мне:

– А ты, Уилл Генри? Никаких обид, надеюсь? Там, в пещерах, у меня не было другого выбора. Но ты проявил такую храбрость в сражениях! Расскажи я кому об том – и все решат, что я – лжец. Со временем ты станешь прекрасным монстрологом, если выживешь под опекунством Уортропа. Прощай, Уилл.

Он пожал мне руку и взъерошил волосы. Доктор спросил:

– Куда отправишься теперь, Кернс?

– Ну же, Уортроп! Ты говоришь, что заявишь на меня в полицию – и тут же спрашиваешь, где я буду. Я же не законченный идиот, не Бобби Морган, в конце концов. Кстати, как тебе удалось убедить его не бросить тебя за решетку?

Уортроп напрягся, но сказал:

– Мы с Робертом – давние друзья. Он понимает и осознает важность моей работы.

– Ему кажется безопаснее жить в Новом Иерусалиме, когда под рукой есть охотник? Расскажи об этом преподобному Стиннету и его семье.

– Мне показалось, – сказал Доктор без тени эмоций, – что ты уезжаешь.

– Так и есть! Серьезно, мне абсолютно необходим отпуск. Неспешная охота, легкая добыча с простой наживкой – особенно с учетом того, что я буду лишен незаменимых услуг мастера Уилла Генри.

– Этого я тоже не забыл, – мрачно сказал Доктор. – Тебе лучше уйти, Кернс, пока я не вспомнил все как следует.

И Кернс последовал совету Доктора, тут же покинув дом.

На следующее утро Доктор сдержал слово и сообщил в полицию об убийстве, хотя из этого, насколько я знаю, ничего не вышло. В газетах появилась одна заметка о таинственном исчезновении Джонатана Петерсона, а больше – ничего. Его тело так и не нашли.

После той весны 1888-го мы нечасто говорили о Кернсе. Воспоминания о нем неизбежно приводили Доктора к необходимости решать моральные дилеммы, к решению которых он не был готов. Но вот поздней осенью того же года вопрос всплыл сам собой.

Я был в гостиной и чистил семейное столовое серебро, как вдруг услышал громкий крик из библиотеки и звук от падения чего-то тяжелого. Встревоженный, я бросился туда, думая застать Доктора свалившимся с приставной лестницы (последнее время он работал день и ночь). Вместо этого я застал его шагающим из угла в угол. Он проводил рукой по волосам и покусывал нижнюю губу и что-то гневно шептал себе под нос. Увидев меня, он остановился и молча смотрел, как я поднимаю журнальный столик, который он уронил, даже не заметив. Рядом с упавшим столиком лежала газета с броским заголовком: «Потрошитель снова нападает. Возбуждено дело о четвертой жертве Уайтчепелского убийцы».

Уайтчепел. Где-то я уже это слышал. Да, в гостиной «Мотли Хилл» в тот вечер, когда Кернс свернул шею психиатру. Он представился тогда Доктором Дж. Дж. Шмидтом из Уайтчепела.

Доктор ничего не сказал, и я прочел отвратительную и страшную статью в молчании. Наконец, я заговорил первым:

– Вы думаете?..

Не было смысла заканчивать вопрос.

– Что я думаю? – сказал он задумчиво. – Я думаю, нам надо было послушаться Малакки и сделать так, как он предлагал.

После того как он оделся и нехотя съел картофельные оладьи, не притронувшись к колбасе, Доктор отправил меня в подвал. Пришло время ежемесячного медосмотра.

Я сел на высокий металлический табурет. Доктор посветил мне в глаза ярким светом, измерил температуру, пульс, посмотрел горло. Затем он набрал пузырек крови из моей руки. Я наблюдал за его действиями. К этому времени я уже был знаком с ритуалом. Доктор капнул в пузырек немного раствора йода и взболтал содержимое. Я выпил несколько глотков сока, затем присоединился к нему у рабочего стола.

– Тебе нужно знать, как это делается, Уилл Генри, – сказал он мне. – Мы не всегда будем вместе. Подай пипетку.

Я вложил пипетку в его протянутую руку. Он набрал в нее немного моей крови из пузырька и капнул на предметное стекло микроскопа, сверху положил еще одно и подставил стекло под микроскоп. Я затаил дыхание, пока он изучал, что там. Он что-то промычал и отодвинулся в сторону, пропуская меня посмотреть.

– Видишь эти продолговатые крапинки? – спросил он.

– Да, сэр, кажется, вижу.

– Кажется или видишь? Выражайся точнее, Уилл Генри!

– Я вижу их. Да, сэр.

– Это – личинки.

Я сглотнул. Они были похожи на крошечные стеклянные шарики, тысячи мертвых черных глазок, плавающие в одной лишь капле моей крови.

Доктор снял перчатки и сказал так, словно речь шла о пустяке:

– Что ж, их количество остается более-менее постоянным.

Он открыл папку, лежащую рядом с микроскопом, на которой было написано: «У. Дж. Генри. Диагноз: заражение паразитами Б. Аравакус». Он поставил дату и сделал небрежную пометку.

– Это хорошо? – спросил я.

– Ну… Да, это хорошо. Никто не знает, почему в некоторых случаях Аравакус составляет симбиоз с организмом, в котором поселяется, продлевая ему жизнь на необычайно долгий срок, а в других случаях – размножается в нем в невообразимых количествах, убивая. Твой случай очень любопытен, Уилл Генри, потому что ты определенно попадаешь под первую категорию, в то время как твой несчастный отец был, к сожалению, из второй. Существует сложная теория, из которой следует, если изложить кратко, что произошедшее с твоим отцом было для паразитов средством найти себе новое пристанище.

– Новое пристанище, – эхом повторил я, – это я.

Он пожал плечами:

– Не думаю, что это произошло в ночь пожара. Ты был недостаточно близко от него, чтобы они могли перекинуться на тебя. Все это только теория. Каким образом они проникают в организм человека, неизвестно.

– Но это ведь была случайность, правда?

– Ну, не думаю, чтобы твой отец заразил тебя специально!

– Нет, я не о том… Я хотел сказать, сэр: то, что случилось с моим отцом, – это была случайность? Он заразился случайно?

Доктор нахмурился:

– О чем ты спрашиваешь меня сейчас, Уилл Генри? О том, не был ли твой отец инфицирован намеренно?

Я не ответил, потому что ответ был не нужен. Доктор положил руку мне на плечо и сказал:

– Посмотри на меня, Уилл Генри. Ты знаешь, я никогда не лгу. Ты знаешь это точно, да?

– Да, сэр.

– Я не способствовал твоему недугу, если это вообще недуг, а не дар. Я не знаю, где и как заразился твой отец, хотя, вне всякого сомнения, это было результатом работы со мной. В этом смысле, я думаю, то, что произошло с ним, – не случайность, как и то, что произошло с тобой. Ты – его сын, Уилл Генри, и, как любой сын, ты продолжаешь нести его ношу. – Он посмотрел в сторону: – Так же, как любой сын.

В тот же день – возможно, из-за того, что наш разговор напомнил ему кое-что, – Доктор отправил меня в подвал принести сундук его отца. На этот раз задача была значительно проще, чем в предыдущий. Не потому, что сундук был легче (он был все таким же тяжеленным), но потому, что в подвале больше не висела на крюку туша Антропофага. Он был давно упакован, обложен сухим льдом и отправлен в Общество Монстрологов в Нью-Йорк.

Когда я втащил сундук в комнату, Доктор разжигал камин. Я сел рядом, Уортроп откинул крышку сундука и один за другим стал бросать в огонь все предметы, что были в нем. Пламя вспыхивало и потрескивало (особенно едко воняла, сгорая, сморщенная голова). Наши лица раскраснелись от тепла камина. Последним, что оставалось на дне сундука, были нераспечатанные (за исключением одного) письма. Но если Доктор что-то и заметил, он не подал виду. Его лицо вообще ничего не выражало – ни сожаления, ни злобы, ни печали, ни смирения. Его больше занимали проблемы космического масштаба, нежели последние вещи, оставшиеся от отца. Когда сундук опустел, он откинулся назад и несколько минут просто смотрел на огонь. Пламя осветило его лицо так, что видимое осталось в тени, а скрытое проступило в заостренном профиле. Отец назвал его Пеллинором в честь мифического короля. Тот охотился за зверем, которого никто не мог изловить. Что за бездумный, жестокий выбор имени! Предзнаменование судьбы, клеймо наследия веков, семейное проклятье.

– Кто знает, Уилл Генри, – сказал он. – Возможно, эта тяжкая ноша окажется благословением.

– Благословением, сэр?

– Мой коллега прозвал паразита Аравакуса «Инфекция молодости».

– Это значит, я никогда не вырасту?

– Или будешь жить вечно – чтобы продолжить мое дело. Это к вопросу о превращении проклятия в благословение.

И монстролог рассмеялся.