Говорят, что люди перед смертью видят свет, манящий их сквозь тьму. Кто-то считает это не признаком конца, а, напротив, знаком скорого рождения, когда ребёнок является на свет, выходя из чрева матери. Смерть зачастую — процесс перехода в спокойствие, в то время как рождение, напротив, вызывает жутчайший дискомфорт у всех участников процесса. Что же касалось меня — хрен его знает, умирал я или рождался. И, если честно, мне казалось, будто этот цикл замкнулся и повторился многократно. Меня будто воткнули в мясорубку, прокрутили несколько раз и из полученного фарша попытались собрать вновь. Или может я попал в лапы таксидермисту, который, увлёкшись процессом, снимал с меня слоями не только кожу, но и мышцы, оголяя кости, выделяя кровеносные сосуды, нервную систему и даже энергоканалы искручивая их в отдельные мотки. И всё это перемешалось с миллиардами оттенков боли.

В агонизирующем мозгу почему-то всплывали всевозможные глупости: я — луковица или я — капуста, с которой снимают слой за слоем? До чего же вы хотите добраться? При этом впереди у меня, отчего-то, был не свет в конце тоннеля, а очень даже явная тьма. Свет был вокруг. Свет обжигал, свет выжигал, свет хищно сдирал с меня куски, пытаясь переварить, растворить, забрать себе каждую каплю энергии, сокрытую в моём теле и в моей душе. Да только чёрта с два! Как бы то ни было, где-то там, впереди, меня ждала тьма. Спасительная тьма, к которой я так стремился. Да, может, и не зря нас назвали тёмными — с такой радостью мчаться к тьме, это ещё нужно постараться.

И в то же время ощущение отдираемых от меня кусков было самым что ни на есть реальным. С каждой потерей я ощущал пустоту, но пустота эта была гулкая, как будто я потерял частичку себя, растворяясь в молочно-белой пелене эссенции жизни. А может быть, кайдзю был прав, и человеческая оболочка не была приспособлена к такой концентрации магии жизни, наказывая тем самым наглецов, посмевших обойти систему оценки. Но всё же, несмотря ни на что, я стремился вверх, к спасительной тьме.

Момент, когда она приняла меня в свои объятия, почему-то взорвался множеством голосов, и большинство из них выражались неподобающе для высшего света. Слов я не понимал, но интонации не спутать было ни с чем. Что радовало, так это то, что боли не было: то ли наступил предел, то ли мне дали небольшую передышку. Я попытался перейти на магический взор, чтобы понять, где нахожусь в кромешной тьме, и у меня ничего не вышло.

— Не старайся. Ты сейчас никто, и звать тебя никак. За твоими плечами нет груза прожитых лет. Ты — пустая болванка, полностью находящаяся в моей власти, — прозвучал тихий, спокойный женский голос.

«Боги, как будто вновь попал в гости к Пустоте», — хмыкнул я мысленно, но, кажется, меня услышали.

— Насчёт «пустой», конечно, я погорячилась. Кто только на тебе не отметился! И та же Пустота, и Кровь, и даже Адамантий… Не многовато ли для такого, как ты?

— Об этом спрашивайте не у меня, а у них, — ответил я.

— Чем же ты так интересен? — женский голос будто и не слышал моих слов. — А ведь даже не ранен был, здоров. И всё равно так рвался сюда. Думал обмануть систему? Хотел найти выход там, где никто до тебя не искал? Так, поверь, искали. Возвращались восвояси. Выход отсюда только один. И он не через смерть и не через рождение.

Где-то вдалеке вновь послышался гул возмущённых голосов, но слов было не разобрать.

— А вы бы и вовсе молчали! Все хотят обмануть систему! Все хотят как проще!

Гул разлетелся на разные тембры и вновь слился воедино. Голоса были смутно знакомые, и всё же я не разбирал слов. Понять, что именно они пытались сказать, не представлялось возможным. Но женский голос молчал, а это значило, что она их слушала, либо же покинула нас. Во втором я абсолютно не был уверен.

— Хорошо, так и быть. Просмотрю.

«Что просмотрю? Куда просмотрю?» — вяло ворочались у меня мысли.

Лучше бы я не задавался этим вопросом, ибо боль пошла на новый виток. Вновь, вместо спасительной безболезненной тьмы, меня накрыл молочно-белый туман боли. Мне кажется, после сегодняшней передряги белый станет моим самым нелюбимым цветом. А между тем, стоило тьме отступить, я увидел в водовороте мук странные эпизоды, касающиеся моей нынешней жизни: и убийство Кродхана, как и последующее его восстановление, и создание химер в лаборатории, и смерть горга практически на моих руках, и спор с Пустотой, и обезображенные тела архимагов на Алаиде, и спасение душ химер из снов, и даже наше противостояние с Атикаей, когда мы шли вчетвером — с настоящим Юрием Угаровым, горгом и Войдом. Этот момент она почему-то рассматривала особо пристально.

Даже момент создания Гора, и тот там был… А ещё почему-то был момент спасения японского миноносца за щитом Рассвета, как и последующие убийства магов, попытавшихся атаковать кайдзю. В какой-то момент мне показалось, я даже услышал тихий смешок.

— Да, весь в отца. Тот тоже людей недолюбливал, предпочитая им эргов.

Я нахмурился. Я не знал, кто был моим отцом, но постоянные сравнения с ним уже начали меня раздражать. Что ж там был за отец такой, что одним дорогу перешёл, а другим в печёнках засел? При этом все о нём отзывались с интонацией, будто он сволочь первостатейная, но с нотками уважения.

— Но, с другой стороны, если бы не эти принципы, то у тебя и у твоих защитников попросту не хватило бы сил, чтобы сюда добраться. А так считай, что они вытащили тебя, не дав сгореть в квинтэссенции жизни. Одну жизнь легко испарить. Столько же, сколько внутри тебя слоёв намешано, — уже сложнее.

Выходит, за меня вступились все мои душевные соседи. Уж не знаю точно, каким составом, но всем скопом убедили неизвестную.

— Хорошо, будем считать, что нынешним своим отрезком жизни ты прошёл проверку. Но не думай, что попытка обмануть систему сойдёт тебе с рук. Чего же ты хочешь?

А вот мы и перешли к главному вопросу.

— Хочу попросить за родного мне человека, чтобы ты помогла восстановить ей магическое средоточие. Без него она долго не протянет.

— Считаешь её родной? Удивительно! — не удержалась от комментария собеседница. — Ну и аппетиты у тебя на зависть многим! Кто-то руки-ноги приезжал отращивать, самые экстравагантные — голову к шее просили прирастить. А ему средоточие подавай! Ты вообще в курсе, сколько времени занимает формирование этого прото-органа магической системы? Всю жизнь! А ты хочешь, чтобы я ей с нуля всё воссоздала? Простецу?

— Она не простец. Она была одарена, не сверх меры, но была. И оказалась под ножом первожреца Пустоты. Я лишь пытаюсь исправить несправедливость.

Как я ни старался, но при упоминании Первородной и её пособников в моём голосе отразилось собственное отношение.

— Считаешь Пустоту великим злом, своим главным врагом? — с лёгким смешком отреагировала на металл в моём голосе неизвестная собеседница. В том, что это сама Жизнь, я сильно сомневался. Скорее всего, некая жрица, которая решала, давать или не давать эссенцию для приращивания рук, ног и прочего.

— А между тем, всё в нашей Вселенной, создано из Пустоты. Она стала первопричиной, первоматерией. Внутри каждого из нас есть она. Она не может быть врагом или другом, она просто есть, и она выполняет свою работу, точно так же, как каждый из нас выполняет своё предназначение. Даже ты. В одном из миров очень близко подошли к пониманию Пустоты, представляя, что всё живое и неживое состоит из неких мельчайших частиц. Однако же между этими мельчайшими частицами есть пустота. Вдаваться в физические термины я не буду, всё равно сейчас ты ничего не вспомнишь. Однажды вспомнишь и поймёшь, что та самая Пустота тебе не враг.

«А как же? — подумал я. — Конечно, не враг. Она по доброте душевной пыталась подсадить меня на пожирание чужих магических сил и заставить меня работать на себя. А из щедрот своих хотела в этом мире полностью уничтожить магию. И, конечно же, она из лучших побуждений устраивает регулярные попытки устроить местным конец света. Конечно, она не враг. Она белая и пушистая».

Мысли текли сами собой. Но при упоминании белого меня даже передёрнуло. Похоже, я приобрёл нелюбимый цвет.

Но жрица не стала молчать, отреагировав на мои саркастические размышления.

— Ты сейчас в голове перебираешь исключительно инструментарий. Он может быть удачным, а может и нет, но это никоим образом не отражается на цели. Все мы можем ошибаться. И ошибки исправляем очень по-разному. Просто некоторые не желают ещё в этом признаваться самим себе. Ну да, не суть. Когда-нибудь поймёшь. Вот тебе моё слово. Юрий Угаров, ты пришёл просить саму Жизнь о помощи. И у этого есть цена. И поскольку ты просишь не за себя и не для себя, к тому же ещё и попытался обойти систему, то цену заплатишь двойную. Я сделаю то, что ты хочешь. Но взамен…

Я спинным мозгом чувствовал, что полученное согласие мне аукнется, но и отступать не собирался. Осталось узнать цену.

— Во-первых, ты спрячешь источник так глубоко, чтобы остатки его силы не были доступны людям. Слишком много тратится впустую. Нужно подкопить эссенции, ибо нарыв скоро вновь вскроется, и мир вновь придётся лечить, латая раны. А во-вторых, когда ты вскроешь гнойник, когда наружу выйдет боль, кровь, пот, грязь, обида, ошибки и прочее, когда от тебя будет зависеть — вынуть эту занозу либо оставить её здесь же, — ты восстановишь равновесие, подарив жизнь. Ту, которую я даю тебе взаймы для твоей бабушки. Даже если это будет противоречить всем твоим принципам и требованиям всех вокруг. Помни, ты будешь должен мне одну жизнь.

— Согласен.

Где-то на грани слышимости я различил хор возмущённых голосов, требовавших чего-то. Сам же обдумывал сказанное. Одна жизнь. Причём формулировка настолько размыта, что не было понятно: то ли я должен буду кого-то убить, то ли, напротив, должен буду кого-то не убивать, переступив через собственные принципы. А ведь это мог быть кто-то из моих родных, близких или же кровников. И как быть в такой ситуации? Не слишком ли велика цена?

— Ты хочешь, чтобы я исправила несправедливость, учинённую Первожрецом Пустоты. Я же в ответ хочу, чтобы ты исправил несправедливость, учинённую руками и силами другого Первородного существа. Как по мне, вполне равноценный обмен.

С такой точки зрения, конечно, всё выглядело более приемлемо.

«Но, ох уж эти мутные формулировки… Дьявол скрывается в деталях».

— Договорились. Я согласен.

Молочно-белый туман эссенции жизни исчез точно так же, как и тьма рассеялась, пропустив сквозь потолок из вулканического стекла лучи заходящего солнца. Багровые блики на черных стенах выглядели завораживающе и знакомо. Лишь сейчас я осознал себя лежащим ниц на ступенях из чёрного базальта, едва-едва выбравшимся из некой ванны с эссенцией жизни, чтобы не захлебнуться. Воздух вокруг вибрировал. Каждая клеточка тела просто пела, требуя выплеснуть накопленную энергию. Можно было бы сказать, что я разом помолодел, но куда моложе восемнадцати недавно исполнившихся лет? Зато было ощущение, что я горы готов свернуть. Да, «проплыл в лифте», что называется.

Оглянувшись, я не обнаружил рядом совершенно никого. Никаких жриц и уж тем более голосов, судя по всему, принадлежавших как раз-таки моим внутренним товарищам. Да уж, не думал я, что договориться о восстановлении источника для бабушки будет стоить мне стольких проблем. Но, как говорится, проблемы мы будем решать по мере их поступления.

Пока же, осмотревшись, я понял, что нахожусь в некой купели, удалённой из общего доступа. Через толщу стен было слышно, как кто-то ругался, требуя к себе особого отношения и возмущаясь, почему именно на нём не сработал тот самый источник. Выходит, японцы оздоравливались где-то в другом месте, что играло мне на руку.

Ещё повезло, что я «всплыл» не перед глазами кого-нибудь из японских самураев, восстанавливающихся после жаркого боя. А то вышло бы: «Вы нас не ждали, а мы припёрлись».

Тем временем я открыл портал домой, в собственные покои. Дальность, конечно, была запредельная, но при этом я абсолютно не чувствовал усталости. Более того, стоило мне появиться дома, как я тут же мысленно связался с химерами и попытался отыскать бабушку. Её защитники-паучки тут же отреагировали. В разгар дня, а дома был полдень, тогда как в Океании солнце уже скатывалось за горизонт, княгиня была в своём кабинете, просматривая бумаги. Недолго думая, я переместился туда, вызвав у неё вполне закономерную реакцию:

— Стоять! — в мою сторону тут же полетело несколько огненных серпов, замерев в непосредственной близости от моего горла.

Ну ведь чудо, а не женщина! Архимаг остаётся архимагом, даже потеряв силу. Скорость реакции никуда не делась!

— И вам не хворать, бабушка! — улыбнулся я, раскрыв объятия. — Я за вами.

— Юра⁈ — замерла она в нерешительности, но плети не убрала, вопросительным взглядом уставившись на меня.

«Ох… Кхимару, родненький, ну и магия у тебя…»

Только сейчас до меня дошло, что реакция бабушки была на мою изменённую внешность. Видимо, временная трансмутация это вам не иллюзия, раз даже источник жизни не смог отменить изменений.

— Это я! Если что, ваши браслеты-пауки меня тоже признали, — я взглядом указал на свой подарок поверх её запястий.

Один из паучков живо спрыгнул с руки княгини и посеменил ко мне сперва по столешнице, после по полу, пока не взобрался по ноге и не потёрся о подбородок. После он таким же путём вернулся обратно к бабушке.

— Что за маскарад?

— Работа Кхимару, скоро спадёт, — не стал вдаваться я в подробности. — Пойдёмте со мной. У нас не так много времени.

— Ты его всё-таки нашёл? — бабушка всё также с опаской на меня взирала.

— Нашёл и договорился. Однако предложение имеет срок действия. У них там война неизвестно с кем, поэтому управиться нужно как можно быстрее.

Бабушка растерянно оглядела стол, заваленный бумагами. После взглянула на меня с лёгким недоверием, но спустя мгновение встала и направилась ко мне.

— Вот же… В атаку водила химер, не трусила, а сейчас… — у неё действительно подрагивали губы. Я ни за что бы не поверил, что она способна испугаться, но побелевшие костяшки пальцев на набалдашнике трости говорили сами за себя.

— Пойдёмте, Елизавета Ольгердовна. Пора вновь делать вас архимагом.

— Для начала бы просто магом стать, Юра. Просто магом.

Я протянул раскрытую ладонь, куда она вложила свою руку, и тут же открыл портал обратно к источнику жизни. Увидев бассейн из чёрного базальта, клубящийся молочно-белым туманом, бабушка вопросительно уставилась на меня.

— Сюда?

Я лишь кивнул в ответ, но после всё же решил предупредить:

— Елизавета Ольгердовна, может быть больно. Очень больно.

— Как будто кости дробят? — удивительно спокойно уточнила она.

— Как будто шкуру снимают, а после — и все остальные, на взгляд изощрённого таксидермиста, ненужные детали и системы организма.

Бабушка принялась раздеваться. Я отвернулся, чтобы не смущать её.

— Поверь мне, Юра, после того как прошла не одну военную кампанию, меньше всего меня смущает переодевание даже в одном помещении с собственным правнуком. Война напрочь отбивает любое чувство стыдливости. А уж в источник жизни я исключительно из уважения никогда не опущусь одетой. Мы рождаемся нагими и уходим нагими на тот свет. Поэтому…

— Это не стеснение, Елизавета Ольгердовна. Это уважение.

Дождавшись, пока услышу всплеск воды, я уточнил:

— Я не знаю, сколько времени потребуется, но я буду рядом.

Послышался ещё один всплеск, и лишь после этого княгиня спросила:

— Какова цена, Юра? Такие подарки не делаются просто так. Какова цена?

Ответить я не успел, за меня это сделала жрица, что до того вела со мной переговоры.

— Какова бы она ни была, он согласился. Поэтому не стоит отказываться от подобных даров. Платить ему всё равно придётся. Поэтому… сделайте так, чтобы он платил не напрасно.

Я услышал тяжёлый вздох княгини и очередной плеск — видимо, теперь бабушка окончательно погрузилась в воду.

Сколько времени должно было занять выращивание магического источника, я даже примерно не представлял. Да и жрица больше не давала о себе знать. Силуэт княгини смазался за молочно-белой пеленой, но при этом я слышал её ровное и спокойное дыхание. Никаких всплесков больше не было. Елизавета Ольгердовна лежала на поверхности воды, умиротворённая, спокойная, с волосами расплетёнными и обрамляющими её хоть и зрелое, но всё ещё по-девичьи хрупкое и стройное тело. Я же сидел рядом и взирал на кобальтовые-блики океана на стенах уединённой купели, на отсветы звёзд, проступающие сквозь чёрное стекло потолка. Входа и выхода из этого места я не наблюдал, предполагая, что мы оказались в особенном месте, куда попасть можно было либо порталом, либо по «лифту», который сулил обычным людям гарантированную смерть.

Именно поэтому перестук капели я сперва соотнёс с конденсацией тумана эссенции жизни на стеклянном потолке и опомнился, лишь тогда, когда услышал из-за спины сдавленный смех бормотание на итальянском:

— И почему, как только я вплотную подбираюсь к тому, чтобы выбраться из задницы, на моём пути появляешься ты, Тринадцатый?