Наплыв учащихся в Париж стал ощущаться уже в первой трети XII века. Если в десятые годы XII века на Левом берегу существовало две школы, то через двадцать лет Иоанн Солсберийский застает здесь целое созвездие учебных центров.
Этот любознательный англичанин впоследствии составил несколько ученых трактатов. В одном из них — «Металогике», посвященном вопросам науки и образования, Иоанн Солсберийский делится своим личным опытом. Он прибыл в Париж в 1136 году и в первую очередь отправился в школу Абеляра («перипатетика из Палле»[43]), «который тогда царил на холме святой Женевьевы». После отъезда Абеляра Иоанн стал «учеником магистра Альберика, который выделялся своей блестящей репутацией среди других диалектиков», самого сильного «в стане номиналистов». Здесь за два года, проведенных на холме святой Женевьевы, кроме Альберика у него был наставником Роберт Мелёнский, «который носил прозвище, полученное им по имени школы, где он учился, хотя был англичанином по рождению». Поскольку оба магистра были учениками и продолжателями Абеляра, можно предположить, что Роберт начинал свое обучение еще в ту пору, когда его наставник преподавал в Мелёне. В таком случае прозвище могло указывать на то, что он был ветераном школы Абеляра.
Как вспоминает Иоанн Солсберийский, магистр Альберик был неутомим и дотошен в вопросах, а Роберт Мелёнский проницателен, краток и гибок в ответах. Если бы их качества соединялись в одном человеке, ему не было бы равных. «Их проницательный ум и настойчивость в изысканиях обеспечили бы им блестящее будущее, если бы опирались на более широкое научное основание».
Альберик уехал преподавать в Болонью, там, где в ту пору расцвело изучение права, и достижения парижской школы диалектики были чрезвычайно востребованы юристами, занятыми проблемами согласования противоречивых мнений авторитетов. Впрочем, когда Альберик вернулся в Париж, по словам Иоанна Солсберийского, он «скорее отучал, чем учил». Что же касается Роберта Мелёнского, то он впоследствии стал известным богословом.
Посещение школы учеников Абеляра вселило в Иоанна уверенность в собственных силах, однако вскоре он убедился, как много ему предстоит узнать нового. Два года он обучался у Гийома Коншского, знаменитого представителя Шартрской школы, требовавшего от своих учеников широкой эрудиции, знания классической литературы. В отличие от Абеляра и его окружения, Гийом Коншский был в большей степени последователем Платона, чем Аристотеля. Впрочем, историки не пришли к единому мнению о том, где располагалась его школа — в Шартре или в Париже.
Но следующий магистр, у которого учился Иоанн, вне всякого сомнения преподавал в Париже, — это был Ришар «по прозванию Епископ»[44]. По сравнению с речистыми учениками Абеляра он был довольно косноязычен, но отличался глубокомыслием и широтой научного кругозора. Он был один из немногих, кто в ту пору мог преподавать в Париже не только тривиум, но и основы квадривиума. Вероятно, в школе Гийома Коншского Иоанн Солсберийский осознал необходимость усвоения более широкого круга знаний. Знания, которые давал магистр Ришар, были рассчитаны на тех, кто уже обладал базовыми сведениями в этой области. Иоанну помогло, что прежде он подступал к основам квадривиума в школе некоего Хардевина Германца. Затем Иоанн обучался риторике у Тьерри Шартрского, но остался недоволен общим уровнем преподавания, поэтому ему понадобилось изучать это искусство еще раз, более углубленно, с парижским магистром Петром Гелием.
Иоанн пока не имел церковных должностей, не был сыном богатых родителей и поэтому не мог рассчитывать на постоянную помощь из дома. В его позднейших письмах он красноречиво описывал свое бедственное положение в те дни, попадая таким образом в русло формировавшегося тогда же жанра студенческих «слезных писем» и «попрошайных» стихов — жанра, которому в Париже будет суждено большое будущее. И Иоанн находит выход из положения, тоже ставший классическим для малоимущих интеллектуалов: «тем временем я принял к себе учеников из детей знати, которые в уплату за уроки обеспечивали мое пропитание, ибо я был лишен помощи родных и друзей, и Бог при моей бедности доставлял мне это утешение».
Но Иоанн отличался большой ответственностью и поэтому не мог успокоиться, если ученики задавали ему вопросы, на которые он не мог дать однозначные ответы. Ему удалось завязать дружбу с нелюдимым магистром Адамом Парвипонтанусом — Адамом с Малого Моста, прозванного так по месту расположения своей школы. Адам неохотно делился знаниями с теми, кто не входил в число его учеников. Однако, несмотря на свою репутацию чудака, он обладал глубокой образованностью и, по некоторым данным, уже был знаком с произведениями Аристотеля, которые как раз в это время начали переводиться с арабского и греческого языков на латынь. «Новая логика», отличавшаяся от логики «Старой», известной Западу по переводам Боэция, станет чрезвычайно популярной в Париже в самом конце XII века. Адам мог познакомиться с ней раньше других, но не стал афишировать свои знания. Потом Иоанн занимался логикой в школе Гийома Суассонского и порекомендовал своему учителю обратиться за новыми знаниями к нелюдимому мудрецу с Малого Моста, а позже о Гийоме заговорили, как об ученом, совершившем переворот в логике.
Стесненность в средствах вновь побудили Иоанна взяться за преподавание — на сей раз где-то вне Парижа. Лишь к концу третьего года он смог вернуться в Париж, в школу знаменитого Гильберта Порретанского. Хотя в диалектике Гильберт отстаивал позиции, близкие к реализму, во многом он походил на Абеляра — и масштабом личности, и уровнем мастерства логика, и тем, что смело соединял диалектику и богословие. Обучение у Гильберта было недолгим — недоброжелатели готовили над ним процесс в Реймсе. Иоанн поступил к Роберту Пуллу, славному своим добродетельным образом жизни (похоже, что он был в этом отношении своеобразной «белой вороной» среди парижских магистров). Затем в школу Симона из Пуасси, который оказался «хорошим лектором, но плохим полемистом».
«Так, в занятиях различными науками промелькнули у меня почти двенадцать лет, — писал Иоанн и задавался вопросом, что же произошло за это время с его товарищами с холма святой Женевьевы, — я нашел их точно такими же и на том же самом месте, где они и были, когда я их оставил. Оказалось, что они ни на пядь не продвинулись вперед и не добавили ни одного даже самого малого довода к разъяснению прежних вопросов. Они... преуспели лишь в одном: разучились соблюдать меру и забыли о сдержанности. Таким образом я на опыте убедился в том, что и без того можно было предполагать: если диалектика облегчает изучение других наук, то, оставшись наедине с собой, она становится бессильной и бесплодной».
Иоанн писал свой трактат, будучи обеспокоен некоторыми тенденциями, которые наметились в образовании. Но для нас он бесценный свидетель нарождавшегося мира парижских интеллектуалов с их сложными взаимоотношениями. Иоанн выстраивал свою собственную образовательную стратегию, руководствуясь, вероятно, неписаными правилами — сначала освоить искусства тривиума, затем квадривиума, чтобы затем перейти к изучению высших наук, в частности, теологии. Но никакой программы или устава пока не существовало, он был волен выбирать себе учителей и возвращаться, чтобы повторить пройденное. Никакого свидетельства об окончании курса не выдавалось, неизвестно, требовалось ли специальное разрешение на открытие школы, во всяком случае, Иоанн об этом ничего не говорит. Грань между магистром и учеником тоже была зыбкой: вчерашний школяр мог начать преподавание, а затем вновь сесть на школьную скамью. В этом новом мире большое значение имела репутация, слава. От магистра требовалось не только обладать ученостью и быть хорошим лектором, но еще и виртуозно владеть умением побеждать на диспутах. Виртуозность достигалась, главным образом, за счет все более узкой специализации. По-настоящему энциклопедически образованные люди довольно редки. Специализация давала преимущества, но и вела к явным потерям. Идеалом для Иоанна был не Париж, а Шартрская школа, преподаватели которой соединяли широту кругозора с углубленным занятием науками. Но этот идеал был в прошлом, Шартрская школа клонилась к упадку.
На деле недостатки специализации компенсировались тем, что магистров в Париже много, и каждый должен был чем-то отличаться от остальных. Между ними существовала конкуренция, которая порой принимала уродливые формы, но все же приводила к тому, что в итоге в Париже можно было получить образование на любой вкус, в том числе весьма редкие знания. Иоанн перечислил в своем трактате дюжину школ, но не о всех мы точно знаем, что они находились в Париже. Однако у нас есть еще два источника, подтверждающие данные «Металогика».
В сороковые годы XII века в среде парижских школяров появилась анонимная аллегорическая поэма «Метаморфозы Голии» (или «Апокалипсис Голии»)[45]. Жанр аллегорической сатиры постепенно становился излюбленным творчеством парижских школяров и магистров: персонифицированные науки и искусства, научные школы отныне часто фигурировали в сатирических поэмах, повествовавших о баталиях магистров и их школ. Вот в этих поэмах и говорилось о борьбе «сект» меленцев с порретанами — последователей Роберта Мелёнского и Гильберта Порретанского. Но главным посылом поэмы был ответ на нападки монахов на мир магистров и студентов. Филология-любомудрие горько жалуется, что ее покинул ее паладин (имелся в виду Абеляр, родом из Палле). Вообще же смысл этих поэм в значительной степени от нас скрыт. Появление внутрикорпоративной сатиры, понятной посвященным, но закрытой, к сожалению, для позднейших исследователей, — показатель достаточно развитого самосознания социальной группы.
В поэме среди прочего назывались и имена тех, кто в то время держал школы. Таких магистров было тринадцать человек, среди которых встречались и парижане, упомянутые Иоанном Солсберийским: Гильберт Порретанский, Тьерри Шартрский, Роберт Мелёнский, Роберт Пулл, Петр Гелий, Адам Парвипонтанус. Упомянуты еще два магистра, известные нам из других источников, — знаток риторики Манериус и богослов Петр Ломбардский.
Есть и другое свидетельство о парижских школах. Гийом Тирский, прибывший в Париж из далекой Палестины, позже вспоминал о годах своего обучения — с 1145 по 1165 год. Он перечисляет школы десяти магистров, как уже знакомых нам по предыдущим источникам: Петра Гелия, Роберта Мелёнского, Роберта Пулла, Адама Парвипонтануса, Альберика с холма святой Женевьевы, Манериуса, Петра Ломбардского, так и трех новых преподавателей — выходцев из школы Петра Гелия: Ива Шартрского (не путать со знаменитым епископом, жившим в конце XI века), Бернарда Бретонца, а также Мориса де Сюлли, будущего епископа Парижского.