+

ВСТРЕЧИ С ДОСТОЕВСКИМ

избранное

Единомышленикам,

открывшим для себя вселенную Достоевского…

2026 г. Киев

Содержание

Встреча на Банковском мосту      5

Вот ведь в чём беда: мы, люди, с младенчества лжём прежде всего самим себе.      6

Над зелёным сукном.      8

Свобода и Инквизитор.      9

Настасья Филипповна… Настасья Филипповна      11

....что не даёт нам озвереть      12

Underground      14

Ты спрашиваешь меня, друг мой, что такое смирение…      15

Сон во время Ивана      17

Вера мертвых      19

Трагедия «Ставрогин»      21

Аз есмь      22

Гордый слепой      24

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОПТИНОЙ      26

Из тетради. Простота      26

"Деятельная любовь… ах, какая это штука жестокая, страшная!Посравнению с мечтательной - просто адская".      28

«… у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред Ним от всего своего сердца на молитву становится.»      30

Рассказ старца Амвросия Оптинского о Фёдоре Михайловиче Достоевском      32

Письмо иеромонаха Тихона Фёдору Михайловичу Достоевскому      34

ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ      35

РАЗГОВОР О НЕВЫРАЗИМОМ      38

ПИСЬМО О ГНИЛОСТИ ДУШИ      40

БЕЗСОВЕСТНЫЕ ЛЮДИ      41

ОСЕННИЕ ВЕЧЕРА      43

«Страдание - великая вещь. Знай, что ничто на свете не достаётся без него. Без страдания не познаешь ни правды, ни любви, ни Бога.»      43

«Любить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, - невозможно. Но всё же это закон, к которому должно стремиться, и в этом - преображение души.»      44

«Милосердие есть высшая идея человечества, и, быть может, в нём-то и заключено всё предназначение человека на земле.»      46

«Что есть вера, если не подвиг души, готовой видеть свет во тьме?»      47

«Судья - совесть. Её не обманешь»      48

«Обиженные люди - самые подозрительные и мстительные; им кажется, что их всегда недооценивают и обижают».      49

«Кротость - не рабство духа, а высшая свобода.»      51

«В человеке таится бездна, и если он взглянет в неё - содрогнётся.»      52

Самые благородные способности человеческого сердца - прощать и отплачивать за зло великодушием.      53

«Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее!»      55

«Прежде чем осудить другого, суди себя; ибо всякий ответит прежде всего за то зло, которое допустил в своём сердце.»      56

ЭПИСТОЛЯРИИ      59

2026 г. Киев

+

Встреча на Банковском мосту

+

Ноябрь, ночь, туман такой густой, что фонари тонут в нём, как в молоке. Я стою на горбу Банковского, держусь за холодного грифона и чувствую, как он, железный, впивается мне в ладонь, будто хочет удержать, чтобы я не упал в эту чёрную воду внизу. Один. Совсем один. Ни имени, ни славы, ни масок. Только я и Тот, Кто смотрит прямо в самую середину меня, туда, куда я сам боюсь заглянуть.

Позавчера, на этом же точно месте, подошёл ко мне человек. Молодой ещё, но уже измятый жизнью, глаза красные, губы дрожат. Долго молчал, потом вдруг поднял голову и спросил почти беззвучно:

- ...… скажите, чем грех от зла отличается? Разве не одно?

И я замер. Потому что это не он спрашивал. Это я спрашивал. Всю жизнь спрашивал, каждым своим героем, каждым надрывом, каждой бессонной ночью. Это я кричал Раскольниковым, когда он топором махал и потом выл, как собака, от ужаса перед самим собой. Это я шептал Иваном, когда он возвращал билет Богу. Это я молчал Ставрогиным, когда тот уже не мог ни плакать, ни смеяться, потому что внутри всё выгорело дотла.

И вот стою я на мосту и понимаю: отвечать надо не ему. Себе отвечать. Сейчас. Пока сердце ещё стучит, пока ещё болит.

Грех… слушай, друг мой, грех - это когда я падаю, потому что ноги не держат. Потому что болен, потому что изранен, потому что тьма вокруг такая густая, что я не вижу края. Это когда я хочу света, хочу до судорог, до крови на губах, а всё равно падаю. Это когда я кричу: «Господи, не могу не грешить!» и плачу, потому что не могу. Это рана живая, кровоточащая. Это когда душа ещё жива, ещё страдает, ещё стонет. Это стон живой души, которая ещё не умерла, которая ещё помнит, Кем она сотворена.

А зло… зло - другое. Зло - это когда я уже не падаешь, а прыгаешь. Когда уже не стонешь, а улыбаешься. Когда уже не «не могу не грешить», а «хочу грешить». Когда грех уже не рана, а наслаждение. Когда ты уже не жертва страстей, а их хозяин. Когда ты уже не плачешь над разбитой жизнью, а гордишься ею. Когда ты уже не ищешь Бога, а объявляешь: «Я сам бог».

Я знаю и это состояние. Я жил в нём. Я писал его. Я был им.

Помнишь Ставрогина? Он уже не падал. Он уже не страдал. Он уже не плакал. Он смотрел на свои мерзости холодными глазами и говорил: «Ничего, всё позволено». Он уже не грешник был. Он был демон в человеческом теле. Он уже не раненый. Он был палач. И хуже всего - палач самого себя. Он уже не просил исцеления. Он уже не хотел света. Он хотел остаться во тьме, потому что тьма стала ему родной.

Или Свидригайлов. Помнишь? Тот смеялся. Тот наслаждался. Тот уже не каялся. Тот уже не дрожал. Он уже не человек был. Он был дыра, в которую всё проваливалось.

Вот она, грань. Тонкая, как лезвие. Почти невидимая. Но вечная.

Грех ещё плачет. Зло уже не плачет никогда.

Грех ещё стыдится. Зло уже гордится.

Грех ещё шепчет: «Прости меня». Зло всегда говорит: «Я прав».

Грех ещё может стать святым - вспомни Марию Египетскую, вспомни разбойника на кресте. Зло уже не может. Как бесы. Оно уже выбрало. Окончательно. Навсегда.

И самое страшное - переход. Медленный, незаметный. Сначала: «Ничего страшного». Потом: «Все так делают». Потом: «Я имею право». Потом: «Это не грех». Потом: «Это добро». Потом - молчание. Потом - смех. Потом - пустые глаза.

И вот я спрашиваю себя, здесь, на этом проклятом мосту, в этой ноябрьской сырости, под взглядом железного грифона:

- Господи… а я где? Я ещё плачу или уже научился смеяться над слезами? Я ещё стыжусь или уже горжусь? Я ещё раненый или уже палач? Я ещё Твой или уже сам себе бог?

И вдруг… слышишь ли, друг мой… вдруг такая тишина сделалась, что даже Невы не слышно. И будто не голос, а прямо в сердце, тихо, до слёз, до дрожи:

- Ты плачешь. Значит - ещё Мой. Очень ранен, очень измучен, очень изломан… но плачешь. А значит - жив.

И тебе, друг мой, тебе, говорю:

Беги к Нему. Прямо сейчас. Он ждёт. Он всегда ждёт тех, кто ещё плачет. Только не медли. Потому что завтра может не болеть. Завтра может стать легко. Завтра можно научиться не плакать.

+

Вот ведь в чём беда: мы, люди,

с младенчества лжём прежде всего самим себе.

+

Скажу вам откровенно, как на исповеди, хотя и знаю - откровенность моя всего лишь жалкая попытка укрыться за словом, будто щитом от самой истины. В тот вечер, когда я брёл по Васильевскому острову, по ветреным и сырым его переулкам, сердце моё было в смятении. Серость ноябрьского петербургского неба нависала так низко, что казалось - ещё немного, и она раздавит меня, как совесть, которую я запирал в себе долгие годы. А ведь странно: человек ищет правды, но боится, как вора, застигнутого на месте преступления.

Когда я подошёл к реке, та лежала мутная, тёмная, точно человеческая душа, взболтанная непогожими мыслями. Я остановился на мосту - и тут же поймал себя на том, что не хочу смотреть в её холодную, неподкупную глубину: будто увижу там что-то, от чего буду отшатнуться. Как будто она, вода эта невзрачная, могла стать зеркалом моей внутренней кривды.

Вот ведь в чём беда: мы, люди, с младенчества лжём прежде всего самим себе. Не другим - им-то мы врём из привычки; но себе - из страха. Мы боимся увидеть собственное лицо не таким, каким его нарисовало воображение. Человек хочет быть добрым, праведным, честным, а в глубине души знает - там живёт другое. Подпольное. Мрачное. То самое, о котором я боялся даже подумать.

Порою мне кажется - мы живём в двух слоях. Один - наружный: этакая витрина, где мы выставляем себя в удобном виде, чтобы мир, проходя мимо, не слишком уж морщился от нашего вида. Другой - настоящий, внутренний: тот, где человек бьётся в страхе разоблачения. И это не разоблачение перед людьми - о нет! - а перед собой. Перед Богом. Перед той неумолимой правдой, которая, как северный ветер, прорывается в щели души и заставляет вздрогнуть.

Я помню, как однажды - это было зимой, в самый разгар моей нравственной неразберихи - я встретил одного знакомца, человека очень образованного, а при всём том удивительно поверхностного. Он говорил мне: «Правды, брат, никто не хочет. Люди хотят покоя. А правда - это ветер: продувает». Он смеялся, но в смехе его была предательская дрожь. И я тогда подумал: «Да ведь он - как я». В каждом человеке - это двойное бытие: желаемое и действительное.

И вот что особенно меня поражает: сердце наше лжёт не всегда с намерением. Нет, чаще оно врёт по немощи, по привычке. Как ребёнок, который, разбив стакан, вдруг начинает уверять, что это «само упало». Страшно взять на себя ответственность за собственные пороки - будто признав их, мы подпишем себе приговор. Но ведь без признания не бывает исцеления. Зосима говорил мне, что трезвенность - это способность увидеть своё сердце таким, каково оно есть, а не в том виде, в каком тебе хотелось бы его представить.

Пока я стоял на мосту, ветер хватал за полы пальто, трепал и хлестал, словно доказывая мне, что мир не расположен к моим самоуверенным иллюзиям. И вдруг, совершенно неожиданно, я понял простую истину: вся трагедия человека - в разрыве между жаждой света и страхом света. В человеке всегда живёт тень - и мы боимся взглянуть на неё, будто она уничтожит нас. Но разве можно победить то, что ты не смел даже назвать?

Я вспомнил тогда одну сцену из своей юности. Мне было лет семнадцать. Я тогда совершил… да, скажем честно, дурной поступок - и так испугался разоблачения, что несколько дней ходил точно в горячке. Но что удивительно: страшнее всего было не наказание, а мысль, что моё лицо - в собственных глазах - потеряет «правильный» вид. Я боялся увидеть себя подлинного. Ах, как же рано начинается эта комедия самолюбия!

Так и живём: на поверхности - почтенные граждане, благовоспитанные, с мягкой улыбкой и ровной речью. А в глубине - страх. Страх, что правда войдёт без стука и застигнет нас врасплох. И что тогда? Неужели мы рассыплемся?

И в тот момент, стоя над тёмной рекой, я вдруг почувствовал - нет! Правда не разрушает. Разрушает ложь. Правда - это холодный, но целительный воздух. Ею трудно дышать вначале, да; но она очищает. Она словно открывает окошко в душном чердаке, где годами копилась пыль. И дух человеческий, задыхавшийся от притворства, вдруг делает первый свободный вдох.

Я повернулся и пошёл обратно по мосту. На душе стало немного легче. Не потому, что я стал «лучше», нет - такого чуда в один вечер не бывает. Но я признал свою болезнь. А признание - это уже свет, который проникает в щель сердца, как утренняя полоска над крышами Петербурга.

И теперь, когда я пишу эти строки, я знаю одно: духовная трезвенность начинается не с добродетели, а с честности. Хочешь исцелить сердце - перестань его защищать. Оно и так больно. Не прячь его от правды - она не враг ему, а лекарство. И только тогда, когда человек отдаст себя свету - пусть дрожа, пусть с болью - только тогда начнётся в нём подлинная свобода. И мир перестанет быть тенью его страха.

Вот и всё. Но разве этого мало?

+

Над зелёным сукном

+

Когда я впервые вошёл в этот игорный дом - далёкий от Петербурга, где-то в безмятежной швейцарской долине, - мне показалось, что попал в странную лабораторию человеческих страстей. Здесь всё было доведено до конца, до крайности, словно именно это место и было придумано для того, чтобы человек увидел свой внутренний хаос как на ладони. И что удивительно - вся эта страсть, жажда, лихорадка, блеск и мрак одновременно - происходили в тихом, почти идиллическом курортном городке, где воздух был настолько чист, что казалось, будто сам Бог дышит неподалёку.

Но стоило мне войти внутрь - и вся эта чистота исчезла, будто её проглотила зелёная ткань рулетки.

Я подошёл к столу, прислушался. Игроки дышали неровно: коротко, хрипло, как будто каждая ставка вырывала у них кусок жизни. В этом дыхании не было ничего человеческого - скорее звериное напряжение, то самое, от которого у человека немеет душа. И, странное дело, я вдруг почувствовал, что мне хочется остаться, всмотреться в каждую деталь, в этот трагический спектакль человеческой природы.

Петербургская привычка к самонаблюдению не отпускает даже здесь.

Рядом со мной стоял молодой человек - бледный, с дрожащей рукой, но с такой страстью в глазах, что казалось, будто он сейчас бросится на стол и вопьётся пальцами в фишки. Он шептал что-то невнятное - то ли молитву, то ли проклятие. И тут я впервые почувствовал к нему странное отвращение. Да, именно отвращение: к его одержимости, к его слепоте, к тому, как один человек может сам себя довести до края.

И тут же - я поймал себя на том, что это отвращение вовсе не христианское чувство.

«Не любишь ты ближнего своего, - сказал я себе. - А говоришь о любви к человечеству».

Это был удар.

Потому что я вдруг понял: я могу часами говорить о любви к миру, к идеям, к высоким понятиям, но стоит рядом появиться конкретный человек - со своими слабостями, глупостями, зависимостями, порывами - как сердце моё сжимается. Я могу любить человечество, потому что оно - абстракция. А сосед по игорному дому - это реальность. И в этой реальности нет красоты, нет идеала. Есть только грязная страсть и дрожащая рука.