Всё это требовало времени. Слишком много драгоценного времени. Когда батальон добрался до ворот, найденных Хэгменом, где, по расчетам Шарпа, они были вне пределов слышимости ближайшего французского пикета в лесу, он прошипел каждой роте по очереди о жизненной необходимости соблюдать абсолютную тишину. «Вы умрете, если издадите хоть звук», — подчеркнул он, и, разумеется, какой-то шутник из второй роты встретил это предупреждение, громко испортив воздух, отчего солдаты прыснули со смеху. Чудом ни один звук не достиг ушей французов.

— Я заставлю этого ублюдка рыть выгребные ямы целый месяц, сэр, — пообещал капитан Карлайн.

— Вы знаете, кто это был?

— О, поверьте я знаю, сэр, — угрожающе ответил Карлайн.

— Просто пусть держит свою задницу на замке, пока всё не закончится, — сказал Шарп и направился к легкой роте. Его разозлил шум, но он подумал, что лучше пусть его люди смеются, чем ворчат.

Они пересекли дорогу довольно тихо и, оказавшись на пастбище, снова повернули на запад. Дождь не прекращался, и его шум вместе с порывами ветра помогал скрывать топот сапог по траве. Они шли медленно, очень медленно, и замедлились еще больше, когда Хэгмен шепнул Шарпу:

— Пикет жаб на другой стороне дороги, мистер Шарп.

— Ты уверен, Дэн?

— Я чую этих чертей.

Они достигли места, где густой лес подступал к южному краю дороги, что было очевидной границей французских аванпостов. Шарп чувствовал лишь густую вонь коровьего навоза, но Хэгмен настаивал, что чует табачный дым, и Шарп ему верил. Он приказал сержанту Хендерсону остаться на месте и предупреждать каждую проходящую роту о близости врага, а сам пополз дальше. Через некоторое время он заметил слабые отсветы впереди и слева. Должно быть, это были костры или фонари в деревне. Там залаяла собака, и сразу после этого с другой стороны дороги раздался оклик:

— Qui va là?[1]

Шарп замер, как и все остальные. Лейтенант Старки, находившийся прямо за спиной Шарпа, прошептал:

— Я говорю по-французски, сэр.

— Тихо! — шикнул в ответ Шарп, а затем почувствовал, что Патрик Харпер снова зашевелился. Раздался глухой удар, корова жалобно замычала в знак протеста, и через дорогу послышались французские голоса. Один из солдат вражеского пикета хохотнул, явно довольный тем, что бдительный часовой всего лишь услышал корову.

— Отвесил скотине хорошего пинка, — прошептал Харпер, пока корова, переваливаясь, уходила прочь.

— Жди! — прошипел Шарп.

Значит, где-то через дорогу располагается французский пикет? Он почувствовал, что находится примерно у западной кромки леса, и между ним и деревней нет ничего, кроме поля, которое генерал Барнс предлагал Шарпу пересечь. Это означало, что он подошел недостаточно близко и должен пройти мимо пикета, расположенного не более чем в дюжине ярдов. Пикета, который был достаточно бдителен, чтобы услышать шаги его людей.

— Лейтенант, — прошептал он.

— Сэр? — отозвался шепотом Старки.

— Оставайтесь здесь и предупреждайте людей об этом пикете. Полная тишина! Лучше отойдите на двадцать или тридцать шагов назад, чтобы предупредить их до того, как они подойдут сюда.

— А где будете вы, сэр?

— Напротив деревни. В любом месте, где мы сможем пересечь дорогу. Идите.

Старки отполз на несколько шагов назад, туда, откуда они пришли, а Шарп двинулся вперед. Он догадывался, что на коровьем пастбище должны быть еще одни ворота, выходящие к деревне, и так оно и оказалось. Он остановился там. Тусклый свет из деревни позволял разглядеть, что на дальней стороне дороги нет ни забора, ни изгороди, но Хэгмен, чье ночное зрение было легендой в батальоне, прошептал, что там есть канава.

— Но она затоплена, мистер Шарп.

— Значит, будем прыгать, Дэн.

Но сначала предстояло ожидание. Постепенно остальной батальон собрался позади Шарпа, сидевшего на корточках под проливным дождем. Его винтовка была не заряжена, но он рассудил, что зарядить ее под таким ливнем, не намочив порох, все равно невозможно, поэтому оставил пробку в дуле и выдвинул свой огромный палаш на дюйм-другой из ножен, проверяя, легко ли он выйдет. Только когда на востоке забрезжил самый слабый серый свет, он шепотом отдал приказ вернуть кремни на место. Раздалась серия щелчков. Солдаты оттягивали курки на предохранительный взвод. Затем послышался шорох, когда его люди вставляли кремни в сложенные кожаные прокладки и затягивали зажимы курков. На окраине деревни, казалось, пикетов не было, хотя Шарп не раз видел тени людей, проходящих перед огоньками небольших костров на деревенской улице. Когда шум от установки кремней стих, Шарп прошептал приказ примкнуть штыки и поморщился от металлического лязга штыковых трубок, надеваемых на стволы мушкетов и поворачиваемых для фиксации. Еще громче звучали щелчки пружинных фиксаторов, когда его стрелки примыкали свои штык-ножи, но, по милости Божьей, этот звук, похоже, не встревожил врага, ближайший из которых спал не далее чем в сорока ярдах.

Свет на востоке разгорался медленно, приглушенный плотными тучами, но его было достаточно, чтобы Шарп разглядел своих людей. Темные фигуры, припавшие к земле на пастбище. Ближайшими были солдаты из гренадерской роты Гарри Прайса, считавшиеся самыми крупными и сильными людьми в батальоне. Шарп присел рядом с капитаном Прайсом.

— Твои парни пойдут со мной, Гарри.

— Так я и думал, сэр.

— Мы двинемся быстро и жестко, прямо по улице.

Вглядываясь сквозь ворота, Шарп видел главную, да и, по сути, единственную улицу, ведущую от дороги к броду. Это была не совсем улица, а скорее вытянутый деревенский луг, деливший поселение на две половины, в каждой из которых стояло десятка два коттеджей.

— Движемся прямо к берегу реки, — продолжал Шарп. — Это значит, что мы оставим часть врагов у себя в тылу, но пусть с ними разбирается остальной батальон. Наша работа заключается в том, чтобы добраться до двенадцатифунтовок и перерезать канониров. Легкая рота и третья пойдут с нами. Вдолби своим парням, чтобы с гражданскими обращались хорошо. Никаких убийств, изнасилований или грабежей.

— У меня шестеро испанцев, сэр, им такой приказ не понравится.

— Плевать, что им нравится! Скажи им, что я поставлю их перед расстрельной командой, если они ослушаются.

— Они не поверят, что вы это сделаете, сэр.

— Тогда убеди их в том, что я не шучу, Гарри.

Лорд Веллингтон предельно ясно дал понять одну вещь: с французским гражданским населением следует обращаться благородно. За еду нужно платить, а не красть, и любые преступления против гражданских должны караться жестоко. С тех пор как войска перешли Бидассоа, это правило в основном соблюдалось. Это была не доброта, а чистая практичность. Французские армии пользовались дурной славой из-за своего обращения с завоеванными территориями. Их грабежи и алчность порождали ненависть, давая жизнь партизанским отрядам, которые мстили, терзая французов в Испании и Португалии. Эти партизаны сражались с французами с безжалостной свирепостью, вызывавшей столь же свирепый ответ, оставляя после себя тысячи мертвецов и полностью уничтоженные общины. Веллингтон опасался, что французские крестьяне, если с ними обойдутся дурно, соберут собственные партизанские отряды, чтобы изводить его армию, и пока этого не происходило. Британские солдаты в целом были не против хорошо обращаться с французскими гражданскими, но испанские войска по понятным причинам жаждали отыграться на родине тех людей, что истязали Испанию. Ходили слухи, что такие части отправят домой, но это не решало проблемы сотен испанцев, которым разрешили вступить добровольцами в британскую армию. У Шарпа было несколько таких людей, и он знал, что за ними нужен глаз да глаз, на случай если они решат отомстить за свою страну.

— Скажи своим людям, что воров я велю выпороть, а насильников и убийц повесят, — закончил он.

— Я передам им, сэр, — сказал Прайс.

Шарп двинулся дальше по полю, проклиная дождь, который все еще немилосердно хлестал. Он атакует орудия у самого берега силами трех рот, оставив остальные пять прикрывать тыл. В батальоне должно быть десять рот, но даже с новобранцами, которых он привез из Британии, под началом Шарпа было всего шестьсот сорок три человека, поэтому он переформировал батальон в восемь рот. Две из них зачистят дома к западу от улицы, еще две займутся восточной стороной, а последняя останется в резерве, чтобы вмешаться при необходимости и охранять пленных, которых он рассчитывал захватить. Большая часть французской пехоты, как он знал, была размещена на постой в маленьких коттеджах.

— Вам придется выбивать двери и врываться быстро, — наставлял он своих людей. — Разоружайте ублюдков и выгоняйте их на открытое место, где мы сможем их охранять.

— Разве выбивание дверей не сочтут жестокостью по отношению к жителям, сэр? — поинтересовался капитан Карлайн.

— Я заплачу им за каждую дверь, — ответил Шарп. — Как только они узнают, что получат деньги, они сами начнут ломать свои двери. Только не обижайте гражданских. И, Карлайн?

— Сэр?

— У меня есть подозрение, что между домами на твоей стороне деревни могут стоять две двенадцатифунтовки. Убедись, черт возьми, что их расчеты мертвы.

Он вернулся к хлипким воротам, преграждавшим скоту выход на дорогу. Он присел там, с одной стороны возле него распластался Пэт Харпер, с другой притих нервничающий лейтенант Старки. Шарп не мог винить Старки, он и сам нервничал. Он действительно нарушил прямые приказы генерала Барнса, но он сомневался в том что выполнение этих приказов даст нужный эффект. Теперь, оглядываясь назад, он прикинул, что пикеты, которые он обошел в лесу, составляли не более роты, и уж точно не полный батальон, как полагал сэр Эдвард. А это означало, что деревню, вероятно, занимает всего один батальон, усиленный артиллерийской батареей. Шарп мог бы легко разгромить пикеты и отправить выживших бежать через поле в деревню, но это отвлекло бы защитников деревни лишь на короткую минуту. Конечно, они послали бы людей на восточную окраину деревни для защиты от нападения, но тогда Шарпу пришлось бы наступать через открытое поле на врага, имеющего отличные укрытия, а канониры по-прежнему смотрели бы через реку, ожидая штурма. Теперь же, готовый бросить своих людей в самое сердце деревни, Шарп начал сомневаться. Может быть, в маленьких домиках прячется больше одного батальона? Может быть, его отчаянный рывок на юг окажется слишком запоздалым, чтобы спасти 71-й полк от резни, которая окрасит реку в красный цвет? И может быть, его самонадеянность и неподчинение Барнсу приведут к позору и даже наказанию?

Он теребил замок своей винтовки, все еще обернутый тряпкой для защиты от неумолимого дождя. Гордыня, вспомнил он, предшествует падению. Он знал свои способности бойца и гордился ими. Он даже знал, откуда берет начало эта удаль. Она росла из его жалкого детства, когда мальчишкой он учился давать отпор задирам и сопротивляться порядкам работного дома. Она проистекала из его чистой ненависти к офицерам, которые презирали его, когда, неожиданно и удивительно, он был произведен из рядовых и получил королевский патент. К офицерам, считавшим, что поскольку Ричард Шарп не джентльмен, то он недостоин носить красный кушак или командовать войсками. Воспоминания об этих унижениях придавали ему ярость в бою, но, задался он вопросом сейчас, давало ли это ему право игнорировать приказы и вести своих людей в бой, который они не могут выиграть? Он даже подумывал увести людей обратно к лесу, который они обошли ночью, и атаковать немногочисленные пикеты, как ему было приказано. Но он подавил искушение. Черт побери, он может захватить деревню еще до того, как передовые шеренги батальона сэра Натаниэля Пикока успеют промочить ноги, а мысль о сэре Натаниэле в его элегантном мундире, с его ухмылкой и снисходительным тоном, вызвала в нем прилив той самой злости, что вела его в бой.

— Мы пойдем быстро, Пэт. Не беспокойся о врагах, которых мы оставим позади.

— Просто добраться до пушек, сэр?

— Добраться до пушек и перерезать ублюдков.

— Скорее всего, большая часть пехоты будет при пушках, сэр, — предположил Харпер.

— Те, кто не спит определенно да, так что их мы тоже убьем. Это будет та еще резня, Пэт, но наши парни в этом хороши.

— Они лучшие в этом, сэр.

Шарп посмотрел на лейтенанта Старки.

— Вам не обязательно идти с нами, лейтенант. Хотите присоединиться к четвертой роте?

— Думаю, мне стоит остаться с вами, сэр.

— Тогда развлекайтесь, — сказал Шарп, довольный тем, что Старки не стал жаловаться на неподчинение Шарпа, но втайне жалея, что лейтенант не решил остаться в тылу. Теперь, подумал он, придется присматривать за молодым человеком, чтобы его не убили. Он взглянул на восток и увидел, что небо светлеет. Ему хотелось, чтобы сигнальные пушки наконец выстрелили, отпуская его в это безумие, но рассвет оставался безмолвным, если не считать пения птиц и мычания коров, просыпающихся навстречу новому дню.

— Их подоить бы надо, несчастную скотину, — сказал Харпер.

И тут выстрелило первое орудие. Шарп увидел яркую вспышку на вершине холма за рекой, аккурат там, где он получил свои приказы. Затем он увидел мерцающий красный след и понял, что орудие выпустило либо бомбу, либо сферическую картечь. Значит, это гаубица, и красный след стремительно падал к французской батарее, обращенной к реке. Звук выстрела ударил по барабанным перепонкам Шарпа, затем шрапнель взорвалась над ближним берегом реки, и Шарп понял, что генерал Барнс пытается убить канониров. Шрапнель была оружием, используемым исключительно британской армией. Снаряд представлял собой чугунное ядро, начиненное порохом и мушкетными пулями, воспламеняемое запальной трубкой, которая и оставила эту слабую красную полосу в воздухе.

— Один, — вслух отсчитал Старки.

Выстрелило второе орудие, еще одна гаубица послала снаряд вслед за первым, и в короткой вспышке дульного пламени Шарп увидел склон холма за рекой, темный от спускающихся по крутизне людей. «Это 71-й полк», — подумал он, и тут первая французская пушка разорвала рассвет первым залпом картечи. Картечь, превращавшая орудие в гигантский дробовик, была бесполезна на дистанции свыше трехсот пятидесяти ярдов, но дальний склон находился в пределах досягаемости больших двенадцатифунтовок.

— Два, — отсчитал Старки, когда второй снаряд разорвался над ближним берегом, осыпая все вокруг свинцовыми мушкетными пулями и осколками корпуса.

Шарп встал и выхватил свой длинный палаш.

— За мной!

Он ударил ногой по воротам, те разлетелись в щепки, и бросился через дорогу. Заполненную дождевой водой канаву он перемахнул одним прыжком, и вот он уже несется изо всех сил, винтовка на ремне колотит по боку, прямо по широкой полосе травы, ведущей к реке. Грохнул третий выстрел, дульная вспышка озарила небо багровым отсветом, отразившимся от облаков. Залаяли собаки, по траве заметались гуси.

— Вперед! — взревел Шарп.

Единственные враги, которых он видел, находились у реки, и первые из них уже оборачивались.

— Вперед! — снова крикнул он, краем сознания отмечая, что его люди тоже кричат, врываясь в деревню.

Четвертое орудие озарило воздух зловещим светом, и четвертый снаряд шрапнели разорвался прямо над рекой. Впереди сверкнула вспышка поменьше, определенно это был мушкет, и пуля просвистела прямо над головой Шарпа. Он видел и других солдат с мушкетами у плеча, но проливной дождь, должно быть, подмочил порох на полках, потому что выстрелов больше не последовало. Грохнула вторая французская пушка, и ее картечь всколыхнула облако дыма, оставшееся от первой. В пушку закладывали не рыхлый порох, как в мушкет, а готовый картуз, защищавший заряд от дождя. 71-й полк строился на дальнем берегу для атаки, представляя собой легкую мишень для неприятельской картечи. Сэру Натаниэлю, подумал Шарп, следовало просто броситься через реку, чтобы его люди со своими длинными штыками добрались до французских канониров.

Перед Шарпом стояло, похоже, полроты французской пехоты в синих мундирах. Они выстроились в три шеренги, мушкеты нацелены на его людей, но, когда офицер рубанул саблей воздух, отдавая приказ открыть огонь, сработало лишь пять или шесть ружей. Солдаты просто стояли, явно растерянные, и ни у кого не были примкнуты штыки.

— Убить их всех! — заорал Шарп. Пэт Харпер тоже что-то кричал, но на своем родном гэльском, так что Шарп понятия не имел, о чем именно.

Французы перед ними выглядели перепуганными до смерти. И неудивительно! Их вытащили из постелей или из укреплений, обращенных к окутанной туманом реке, чтобы обнаружить британцев, атакующих с тыла. Молодой французский офицер, оценил Шарп, держался молодцом. Он быстро построил свои шеренги, но тут же столкнулся с правдой войны, заключающейся в том, что мушкеты и сильный дождь несовместимы. И вот-вот ему предстояло открыть для себя еще одну правду войны. Штыкам плевать на погоду. Тут офицер понял, что лишь у горстки его людей примкнуты штыки, и закричал на них, но было уже слишком поздно. Солдаты возились с длинными клинками и инстинктивно начали пятиться, пока другие пытались перезарядить мушкеты. Сержант принялся колотить тех, кто копался с отсыревшими патронами.

— Baïonnettes! Baïonnettes![2] — ревел сержант, пока офицер вытаскивал саблю, широко раскрыв глаза в свете рассвета.

— Офицер твой, Пэт! — крикнул Шарп.

Сработало! Французы были застигнуты врасплох, и Шарп ощутил боевой азарт, представлявший собой странную смесь уверенности и ужаса. Французский сержант, выкрикивавший правильные приказы, повернулся и выхватил одну из тех коротких сабель, что носили многие французы. Он шагнул навстречу Шарпу, намереваясь убить наглого британца, угрожавшего его людям. Он вышел на пару шагов вперед строя и замер, держа саблю низко, планируя позволить Шарпу самому насадиться на клинок. На его лице читалась уверенность, рожденная годами опыта на полях сражений. Ожидая, он кричал, без сомнения приказывая стоящим сзади держаться твердо и держать строй штыков.

Приближаясь к сержанту, Шарп вильнул влево, заставив француза сместиться вправо. Его сабля была на добрый фут короче палаша Шарпа, и он был достаточно мудр, чтобы понимать, что в рубке ему не победить, но можно позволить врагу напороться на твердо удерживаемый изогнутый клинок. Шарп вдруг вспомнил что это оружие называлось «брикет» и было примерно на фут длиннее штык-ножей его солдат. Француз не сводил глаз с лица Шарпа и держал брикет так, чтобы острие сабли смотрело вверх, готовое распороть англичанину живот. Дождь, внезапно ставший еще сильнее и злее, хлестал Шарпа по лицу, пока он бежал прямо на человека, приготовившегося к столкновению.

И тут Шарп внезапно упал. Не доходя трех-четырех шагов до сержанта, он бросился на траву ногами вперед и заскользил по промокшей земле, пролетая под ждущим клинком, а его собственный палаш, который он теперь сжимал обеими руками, пронзил живот француза и ушел вверх, в грудь. Шарп заметил, как кровь расцветила сумрак дня, услышал, как сержант упал позади него и застонал, умирая. Французский офицер справа от Шарпа падал с проломленной прикладом залпового ружья Харпера головой, а передняя шеренга французов стояла в явном ужасе. Любой из них мог бы шагнуть вперед и вогнать штык в Шарпа, но никто не попытался, а потом мимо него пронеслись люди Шарпа, с криками пуская в ход свои штыки.

Французы либо умирали, либо бежали, ломая строй. Люди разбегались вправо и влево, отчаянно пытаясь спастись от длинных клинков. Над Шарпом появилась рука, помогая ему подняться. Это был лейтенант Старки.

— Вы в порядке, сэр?

— Лучше не бывает. Захватить орудия! — последние два слова он прокричал. — Спасибо, лейтенант.

Выстрелили еще две двенадцатифунтовки, окутывая реку пороховым дымом, пока картечь полосовала южный берег. Теперь перезаряжались все четыре пушки, и люди Шарпа разделились на две группы. Одни пошли влево, другие вправо, каждая группа атаковала пару двенадцатифунтовок.

Шарпу потребовалось мгновение, чтобы выдернуть палаш из трупа сержанта. Клинок удалось освободить лишь после того, как он уперся левой ногой в грудь мертвеца.

— Пушки! — заорал Шарп, но тут же увидел, что его люди уже несутся к объятым ужасом канонирам. Питер д’Алембор вел свою легкую роту на запад, а гренадеры Гарри Прайса атаковали в сторону светлеющего края восточного неба. Шарп поспешил за ними.

Полурота, которой командовал молодой французский офицер с проломленным черепом, погибла или разбежалась, но паника не перекинулась на артиллеристов, вставших на защиту своих орудий. Их усилили пехотинцы, занимавшие бастионы, возведенные между орудиями вдоль берега реки, и теперь они сплотились, выставив штыки. Канонир, храбрый сверх меры, бросился на Шарпа, размахивая пыжовником, деревянным шестом с железным крюком на конце для очистки ствола орудия от застрявших остатков. Пыжовник весил немного, но если бы парню удалось вонзить его в живот, рана была бы чудовищной. Однако Шарп просто отбил его своим тяжелым клинком, а затем с размаху ударил железной гардой палаша пареньку в лицо, ломая нос, кроша зубы и швыряя его на землю.

— Чертов дурак, — прорычал он на парня, — даже не знает, как ему повезло.

— Башка у него будет трещать знатно, — буркнул Харпер, затем навел залповое ружье на французского сержанта. — Ваш, сэр.

Сержант, завороженный семью полудюймовыми стволами, грозящими снести ему голову, замер, и Шарп рубанул клинком вниз, наполовину отсекая запястье, сжимающее мушкет. Сержант дернулся, оживая, но выронил мушкет, и Харпер оглушил его тяжелым латунным прикладом семиствольного ружья.

— Даже не заряжено, — презрительно бросил он.

— Ты вроде говорил, что оно заряжено.

— В такой-то чертов дождь? Порох превратился бы в кашу.

Шарп взмахнул палашом, отбивая вялый штыковой выпад, и француз, еще один юнец, запаниковал и попятился, пытаясь укрыться под ближайшей двенадцатифунтовкой.

— Брэдли! — крикнул Шарп.

— Сэр? — отозвался рядовой Брэдли, стоявший прямо за спиной Шарпа.

— Разберись с тем парнем под пушкой.

Шарп сместился влево, чтобы зайти за орудие, предоставив Брэдли, который был ровесником юноши, прятавшегося за огромным колесом, убить или взять француза в плен.

Шарп скорее почувствовал, чем увидел, как за спиной напирают его люди. Выставив штыки, они выкрикивали грубые ругательства. Второе орудие, ярдах в двадцати впереди, уже перезаряжали. Шарп увидел, как канонир загоняют в ствол канистру с картечью.

— Убить их! — проревел он, стремясь добраться до пушки прежде, чем она выстрелит.

Появлялось все больше французских пехотинцев. Некоторые выбегали слева из-за домиков, должно быть, спасаясь от натиска остальных рот батальона Шарпа, зачищавших дома по обе стороны длинного деревенского луга. Враг превосходил их числом, но Шарп был абсолютно уверен в своих людях. Почти все они были бывалыми ветеранами, проведя в сражениях всю свою жизнь. Они выросли в жестоком мире, пережили бесчисленные драки в тавернах и переулках и в такой дикой кровавой свалке действовали с особой злобной эффективностью.

Также как и сам Шарп. Он научился драться еще ребенком и, как и Патрик Харпер рядом с ним, не ведал страха в бою. Армия отточила его навыки, но главными его преимуществами были ярость и убеждение, что честный бой является верным путем к поражению. Цель состояла в том, чтобы быстро подавить сопротивление врага, и быть безжалостным. Он отбил еще один мушкет и вонзил клинок в живот противника. Канонир в синем мундире отчаянно ткнул в него банником с губкой на конце. Шарп перехватил древко левой рукой, дернул на себя и насадил артиллериста на свой палаш. Он услышал, как Питер д’Алембор кричит своим людям не отставать. Лавина солдат легкой роты обогнула дуло пушки и врубилась в ряды врага, в то время как Гарри Прайс повел своих гренадеров левее Шарпа, прокладывая путь штыком и прикладом.

Выдернув запальную трубку из запального отверстия, Шарп встал на станину первого орудия. Он видел, что д’Алембор и Прайс уже подбираются ко второй пушке, но капитан расчета все же успел выстрелить картечью. Берег реки мгновенно окутало ядовитым желто-черным дымом, в котором люди Шарпа дрались, словно демоны. Он обернулся и бросил взгляд на восток. Он увидел, что его солдаты захватили оба орудия на той стороне деревни, а к югу первые красные мундиры уже переходили брод, чтобы завершить и без того выигранную битву. К удивлению Шарпа, переправлявшиеся шотландцы шли в рассыпном строю, а не плотными колоннами, которых он ожидал от сэра Натаниэля Пикока, столь ревностного поборника устава. Этот рассыпной строй спас многих от последних отчаянных залпов картечи, хотя Шарп наблюдал слишком много тел в красных мундирах, плывущих вниз по течению. Тем не менее он решил, что был слишком строг к Пикоку, который всё же проявил хоть немного здравого смысла.

Роты, зачищавшие деревенскую улицу, подтянулись и теперь вливались вслед за передовыми отрядами, захватившими всю французскую батарею. Затем Шарп услышал бьющий по ушам грохот новых орудийных выстрелов и, обернувшись на восток, увидел, что британские гаубицы с дальнего берега бьют шрапнелью по полю между деревней и лесом. Пикеты, подтягивающиеся к месту боя, смешались с беспорядочно отступающими солдатами, и британская артиллерия поливала их свинцовым дождем. Для французов все было кончено.

Шарп вытер клинок палаша о полу своей зеленой куртки и вогнал его обратно в ножны. Он спрыгнул со станины и прошел меж тел мертвых и умирающих французов.

— Отличная работа, Гарри, — приветствовал он Прайса.

— Мы сделали это, сэр!

— Конечно, сделали. Мы же «Южный Эссекс».

Прайс посмотрел мимо Шарпа туда, где из брода выходили первые красные мундиры.

— Это не 71-й! — изумленно воскликнул он. — Это «Грязные полсотни»!

Шарп обернулся и увидел, что Прайс прав. У солдат, атакующих через реку, были черные отвороты, тогда как у солдат 71-го полка, также как и у «Южного Эссекса», отвороты были желтыми. Значит, реку переходит 50-й полк, а не люди сэра Натаниэля? Должно быть, генерал Барнс передумал в последний момент. Впрочем, какая разница, подумал Шарп. Деревня взята, враг либо убит, либо ранен, либо бежал, либо взят в плен.

Лейтенант Старки с обнаженной шпагой подошел к Шарпу и поднял клинок в формальном салюте.

— Хочу попросить у вас прощения, сэр.

— Прощения? — резко переспросил Шарп. — За что, черт возьми?

— За то, что сомневался в вас, сэр. Генерал Барнс предупреждал меня, что вы можете выкинуть что-нибудь нестандартное.

— И вам было приказано остановить меня? — догадался Шарп.

— Мне велели крепко держать вожжи, сэр.

— Вы именно так и поступили, лейтенант, — сказал Шарп, — но лошадь вас не послушалась.

— И одержала блестящую победу, сэр. Салютую вам. — Старки снова поднял клинок.

— Удалось пустить шпагу в дело, лейтенант? — спросил Шарп. Ему показалось, что он видит след размытой дождем крови на узком лезвии.

— Так точно, сэр! — гордо ответил Старки.

— Молодец. А теперь, может быть, окажете мне услугу?

— Конечно, сэр, — ответил Старки. Будучи одним из адъютантов генерала Барнса, он не подчинялся Шарпу напрямую.

— Попросите командиров моих рот собраться здесь.

— Конечно, сэр, — повторил Старки и поспешил выполнять поручение.

— Из него может когда-нибудь выйти толковый офицер, — сказал Шарп Харперу, когда Старки ушел.

— Нет, — пренебрежительно отозвался Харпер, — кишка для этого тонка.

— А у тебя не тонка. Может, мне произвести тебя в лейтенанты?

— Христом Богом молю, нет, сэр! — во внезапной панике воскликнул Харпер. — Я же читать и писать не умею, сэр, а офицеру это нужно.

— Ты прекрасно читаешь, да и пишешь тоже.

— Не умею! — настаивал Харпер. — К тому же я католик, а католики не могут быть офицерами.

— Кто это сказал?

— Не знаю, прочитал где-то.

Шарп рассмеялся.

— Ты полон дерьма, Патрик. Не бойся, я тебя не повышу.

— Славная была драка, — с облегчением сказал Харпер.

— Это пока я не получу счет от мясника, — сказал Шарп. Он созвал командиров рот, чтобы узнать, сколько людей потерял.

— Он будет небольшим, сэр, — заверил его Харпер. — Я видел, как проткнули молодого Кларка, но больше никого.

— Хороший был парень.

— Они все хорошие, кроме Бассетта. Тот идиот.

— Майор Шарп! — громкий голос окликнул его от центра укреплений на берегу, и Шарп обернулся. Майор Джеймс Лоу из 50-го полка махал ему рукой.

— Командиры рот сейчас подойдут, Пэт. Скажи им, что я сейчас вернусь.

Шарп пошел навстречу Лоу.

— Доброе утро, Джимми.

— Доброе! Твои парни отлично справились.

— Справились. Твои тоже, но почему ты, а не 71-й?

— Славный Боже, — сказал Лоу, — этот чертов Пикок свалился с лошади, скотина его лягнула, и у него сломана нога. Они замешкались, так что Барнс послал нас.

— Почему солдаты не атаковали без него?

— Пикок настоял, чтобы они остались с ним. — Лоу пожал плечами, словно поведение Пикока было за гранью понимания.

— Значит, Пикок не собирается выигрывать войну в одиночку? — спросил Шарп.

— Похоже, что нет. Видимо, к Рождеству домой мы не попадем.

— А он утверждал, что попадем?

— Два дня назад. Он заявился к нам в офицерскую столовую брюзжа о том, что мы неправильно расставляем застрельщиков.

— Да не может быть! — недоверчиво произнес Шарп.

— О, еще как может! И заявил, что уверен в том, что получит звание генерал-майора ещё до конца войны.

Шарп рассмеялся.

— Это получается ещё до Рождества?

— Так он сказал. «Только спустите моих людей с цепи, — Лоу подражал жеманному голосу Пикока, — и проклятые французы побегут до самого Парижа». Он даже посмел предположить, что мы и твой батальон войдем в состав его бригады.

— Спаси нас Бог, — сказал Шарп, отступая в сторону, так как подошел Харпер.

Харпер идеально отсалютовал, предположительно майору Лоу, поскольку ирландец редко отдавал честь Шарпу.

— Четырнадцать убитых и двадцать шесть раненых, сэр, — доложил он.

Шарп поморщился.

— Не так много, как я боялся, Пэт.

— Лейтенант Свифт убит, сэр.

— Проклятье. Он подавал большие надежды.

— А доктор Хантер считает, что мы потеряем двенадцать из двадцати шести, сэр.

— Твою ж мать, — снова ругнулся Шарп.

Утром у него было шестьсот сорок три человека, что для батальона было немного, но теперь их становилось еще меньше, а надежды на подкрепления из Британии почти не было.

— Попроси капитана д’Алембора построить батальон на поле, — он указал на пастбище, ведущее к лесу, — и сообразить какой-нибудь завтрак для ребят. Но если они собираются взять у жителей яйца или что-то еще, пусть заплатят.

— Само собой, сэр. — Харпер снова отсалютовал и зашагал обратно к месту бойни у французских пушек.

— Толковый малый, — заметил Лоу, глядя на Харпера.

— Лучший, — ответил Шарп.

— И что за здоровенная чертова пушка у него на плече?

Они постояли немного, обсуждая семиствольное абордажное ружье, и Шарп, произведя в уме грубые подсчеты, пришел к выводу, что ему повезет, если к следующей стычке с отступающим врагом у него останется шестьсот двадцать штыков. Но, по крайней мере, враг отступал, и британцы продвигались вглубь Франции.

— Что там на севере? — спросил он Лоу.

— Еще больше чертовых рек, — мрачно ответил Лоу, но тут же обернулся, услышав резкий голос, требующий уступить дорогу. — Ох, Господи Всемилостивый, — простонал майор, — вот и герой-завоеватель пожаловал.

Это был сэр Натаниэль Пикок верхом на лоснящемся вороном жеребце. Его правая нога была в лубке, а в руке свистел хлыст, которым он разгонял группу солдат из 50-го, толпившихся у одной из захваченных двенадцатифунтовок.

— Прочь с дороги, черт бы вас побрал! — взревел он и огрел капрала хлыстом по плечу.

— Чертов ублюдок, — пробормотал Лоу и поспешил успокоить своих людей, которые уже начали улюлюкать вслед разгневанному полковнику.

Пикок вильнул в сторону Лоу, но проскакал мимо.

— Шарп! — крикнул он. — Шарп!

Шарп сделал вид, что не слышит, и направился к полю, где собирались его люди.

— Шарп! — снова рявкнул Пикок, и Шарп неохотно остановился, ожидая полковника.

Пикок осадил коня и посмотрел вниз из седла. У него было узкое костлявое лицо, а темные глаза метали молнии.

— Какого дьявола вы, по-вашему, устроили? — потребовал он ответа.

— Устроил, сэр?

— У вас был четкий приказ! Захватить лес и отбросить пикеты!

— Я заблудился, сэр Натаниэль, — спокойно соврал Шарп, — поэтому действовал по обстоятельствам.

— И дали проклятым французам время ударить картечью через реку!

— А если бы я выбивал пикеты из леса, — заметил Шарп, — у французов было бы время выпустить еще больше картечи.

— Не пререкайтесь со мной, майор. — Пикок постучал хлыстом по раненой ноге, чтобы подчеркнуть свои слова, и Шарп удивился, почему резкий удар не вызвал боли. — Успех гарантирован лишь при тщательном выполнении приказов.

— А у вас был приказ, сэр, — парировал Шарп, — переправиться через реку. Хорошо, что «Грязные полсотни» были готовы вас заменить.

— Я был ранен! — прокричал Пикок. — Я не могу вести людей со сломанной ногой! Мою лошадь задело картечью, и она понесла.

Шарп взглянул на лошадь, которая казалась на удивление спокойной и не имела никаких признаков ранений.

— Прискорбно это слышать, сэр, — сказал он.

Пикок, казалось, опешил от мягкого тона Шарпа.

— Вы временно командуете «Южным Эссексом», верно?

— Личными волонтерами Принца Уэльского, сэр, — Шарп назвал новое имя своего батальона.

— И я уверен, принц-регент лично позаботится о том, чтобы полк вскоре получил компетентного полковника, — высокопарно заявил Пикок.

Шарп придерживался мнения, что принцу-регенту на это глубоко насрать, но просто кивнул.

— Надеюсь, вы правы, сэр, — кротко сказал он, надеясь, что этим компетентным полковником станет он сам.

Дождь внезапно припустил сильнее, колотя по реке и заливая Шарпа, который снял с плеча винтовку и достал из патронной сумки тряпку и пробку. Пробка отправилась в дуло, а тряпкой он обмотал замок.

— Не могу не заметить, Шарп, что вы носите мушкет, — сказал Пикок. — Такое не подобает офицеру, не так ли?

— Это винтовка, — ответил Шарп. — И я ношу мушкет или винтовку с тех пор, как вступил в армию.

— И вам позволяли носить оружие? — спросил Пикок надменным тоном.

— О, я не был офицером, сэр, — сказал Шарп. — Я был рядовым в «Овсяных лепешках».

— В «Овсяных лепешках»? — переспросил Пикок с недоверием, хотя Шарп знал, что недоверие относилось не к прозвищу полка, а к тому, что Шарп выслужился из рядовых.

Он также задался вопросом, как Пикок стал полковником, не зная, какой полк носит это прозвище.

— 33-й полк, сэр. Вербовщики обычно накалывали овсяные лепешки на штыки. Это было обещание, что голодать не придется.

— И поэтому вы вступили?

— Мировой судья не оставил мне выбора. — В голосе Шарпа слышалась усмешка.

— Мировой судья! — Подполковник сэр Натаниэль Пикок выглядел совсем не веселым, но тему развивать не стал.

Шарп открыл свое криминальное прошлое, что не удивило Пикока. Этот человек выглядел как разбойник! От потрепанного мундира до жесткого, покрытого шрамами и загаром лица. Если кто и заслуживал каторги, так это Шарп, а теперь этот человек был обладателем офицерского патента! Даже лошадь Пикока нервно отступила от Шарпа.

— Вы были в нижних чинах, Шарп? — Казалось, сама мысль об этом была для него непостижима.

— Был, сэр, как и множество других офицеров в этой армии.

— Можно было предположить, — ехидно заметил Пикок, — что опыт службы в строю должен бы был научить вас подчиняться приказам.

— Он многому меня научил, сэр, — тверже ответил Шарп, — и самый ценный урок заключался в том, какие приказы лучше игнорировать.

— Дисциплина, Шарп, дисциплина! Это корень любой победы!

— О, я с этим не спорю, сэр Натаниэль.

— А дисциплина помимо всего прочего касается еще и внешнего вида. — Пикок окинул взглядом рваный, окровавленный мундир Шарпа и, казалось, содрогнулся. — Короткие стрижки и опрятная форма, Шарп! Посмотрите на того человека! — Он указал хлыстом на высокого рядового из «Южного Эссекса», бродившего среди французских трупов в поисках тела, которое еще не успели обчистить мародеры. — Это позор! Посмотрите на его волосы! Кошмар!

Шарп подозвал солдата, хорошего бойца.

— Стрелок Дромгул! — крикнул он. — Ко мне!

Шон Дромгул неспешно подошел к Шарпу и приложил палец к козырьку кивера.

— Мистер Шарп?

— Полковник Пикок считает, что тебе нужно постричься.

Дромгул поднял глаза на полковника.

— А мои волосы не длиннее, чем у мистера Шарпа, ваша честь, — сказал он. — И, как говорила моя мамаша, так шее теплее, уж поверьте.

— Майора Шарпа называют «сэр», а не «мистер», — прорычал Пикок.

— Он офицер стрелков, ваша честь, значит, он мистер, так оно и есть.

— Он прав, — сказал Шарп, — таков обычай у стрелков.

— Чертовски глупый обычай, — пробормотал Пикок, затем громче обратился к Дромгулу: — Ты ирландец?

— Виновен, ваша честь. Из графства Монахан. Божьего графства.

— Свободен, — сказал Пикок и, казалось, передернулся, когда озадаченный Дромгул побрел прочь. — 71-й, — сказал он, — считается шотландским полком, но у меня там больше пятидесяти ирландцев. Им нельзя доверять, Шарп.

— Если они вам не нужны, сэр, я их с удовольствием заберу в свой полк. Они лучшие бойцы в армии.

— Проклятые мятежники и паписты, — произнес Пикок достаточно громко, чтобы уходящий Дромгул услышал.

— Мятежники и паписты? — весело переспросил новый голос, и Шарп с Пикоком обернулись. На мокрой от речной воды лошади приближался генерал Барнс. — Если речь об ирландцах, я бы не отказался еще от десяти тысяч таких мятежников и папистов! Доброе утро, Шарп! Доброе утро, сэр Натаниэль. И отличная работа, Шарп! Вы подобрались прямо к заднице врага! Чертовски хорошая работа! Как ваша нога, сэр Натаниэль?

— Болит, сэр Эдвард. — Пикок сгорбился в седле, словно борясь с мукой. — Адски болит, но мой хирург говорит, что она быстро заживет. Скорее трещина, чем перелом.

— Чудесные новости, — сказал Барнс тоном, подразумевающим обратное. — А вы, Шарп? Каковы ваши потери?

— Четырнадцать убитых, сэр, и дюжина тяжелораненых.

— Лучше, чем я опасался, — сказал Барнс. — И у меня есть для вас еще хорошие новости, Шарп.

Надежды Шарпа взлетели до небес, хотя он постарался ничем не выдать этого лицом. Он надеялся вопреки всему, что его имя появится в «Газете» с чином подполковника и он получит официальное командование «Южным Эссексом».

— Для меня, сэр? — спросил он, стараясь скрыть волнение.

— Этот славный малый, — Барнс указал на драгунского сержанта, ведущего заводную лошадь, — здесь, чтобы сопроводить вас в штаб Пэра! Похоже, лорд Веллингтон желает отужинать с вами сегодня вечером, если, конечно, я смогу вас отпустить. Я могу вас отпустить, майор?

Шарпу потребовалась пара мгновений, чтобы оправиться от новости о вызове к лорду Веллингтону, но он собрался и махнул рукой на север.

— Враг, похоже, бежал, сэр, и нам потребуется какое-то время, чтобы снова его найти.

— Я тоже так думаю, — радостно сказал Барнс. — Вы согласны, сэр Натаниэль? Я могу позволить майору Шарпу отужинать с лордом Веллингтоном?

— Сомневаюсь, что французы осмелятся предпринять что-либо против нас, — угрюмо ответил Пикок, совершенно не поняв насмешливого тона вопроса Барнса и не потрудившись скрыть своего изумления по поводу того, что Веллингтон пригласил этого оборванного майора к своему столу.

— Вот видите, Шарп, — весело сказал Барнс. — Вы можете ехать и ужинать с Пэром. Кто присмотрит за вашими головорезами, пока вас будут поить и кормить?

— Капитан д’Алембор, сэр.

— Толковый малый?

— Весьма, сэр.

— Отлично. Но раз сэр Натаниэль уверяет нас, что французы слишком напуганы, чтобы встретиться с нами лицом к лицу, смею сказать, мне не о чем беспокоиться. К тому же его светлость заверяет меня, что вы вернетесь через несколько дней. Вам нужно время, чтобы сменить мундир?

— Это мой единственный мундир, сэр, — ответил Шарп.

На нем были высокие сапоги и усиленные кожей походные рейтузы полковника французской Императорской гвардии, поверх которых была надета зеленая куртка стрелка, порванная, залатанная и покрытая темными пятнами крови, как и красный офицерский кушак, повязанный на талии. Вместо легкой сабли, положенной офицерам легкой пехоты, у него на ремешках на поясе висел британский тяжелый кавалерийский палаш.

Барнс рассмеялся.

— Вы выглядите как разбойник, Шарп!

— Носатый видал людей и похуже, смею заметить, — ответил Шарп.

— Но уж точно не за своим обеденным столом, — беззаботно предположил Барнс.

— Я приведу себя в порядок, сэр. А теперь прошу меня извинить, мне нужно поговорить с капитаном д’Алембором.

— Конечно, Шарп. Сержант Уильямс проводит вас в штаб. — Барнс указал на драгунского сержанта, который пришпорил коня вслед за Шарпом.

Подполковник Пикок смотрел вслед уходящему стрелку.

— Какого дьявола Веллингтону понадобился этот человек?

— Лорд Веллингтон, — многозначительно произнес Барнс, — начал свою службу во Фландрии, затем прошел с боями через всю Индию, а теперь вышвырнул французов из Португалии и Испании. Этот человек, сэр Натаниэль, — он взглянул в сторону Шарпа, — прошел с ним весь этот путь.

Сэр Натаниэль фыркнул. Его задело, что его не пригласили на ужин к Веллингтону, и он остро ощущал отсутствие боевого опыта, но был полон решимости скрыть это.

— Я только что говорил с Шарпом, — продолжил он, — и велел ему тщательнее исполнять приказы.

— Великий талант майора Шарпа заключается в неисполнении приказов, — сказал Барнс, — что он и продемонстрировал сегодня утром.

— Вы только посмотрите на него! — Пикок содрогнулся. — Он же позорит армию!

— Вы имеете в виду его мундир, сэр Натаниэль?

— Грязные лохмотья? И ему нужно постричься! Какой пример он подает своим людям?

— Венок из дубовых листьев на его рукаве, сэр Натаниэль, означает, что он возглавил «Надежду на спасение» и выжил. А Орел на полковом значке напоминает о французском штандарте, который он захватил при Талавере. Его спина исполосована шрамами, сэр Натаниэль, потому что его пороли, когда он был рядовым, — Барнс наслаждался шоком на лице сэра Натаниэля, — и я не сомневаюсь, что он заслужил эту порку, но это не помешало ему стать, вероятно, самым свирепым бойцом во всей этой армии, и его люди пойдут за ним в ад. Надеюсь, вы добьетесь такой же преданности в своём 71-м.

Сэр Натаниэль мрачно смотрел в спину майору Шарпу, который возвращался к своему батальону. Эта армия, решил он, нуждается в реформе. Ей нужна дисциплина! Ей нужен сэр Натаниэль!