Вернувшись домой из школы, я первым делом падаю на кровать и включаю ноут. Так происходит каждый день. Если я не в школе, могу гарантировать, что ноутбук будет где-то в радиусе двух метров от моего сердца. Он — моя родственная душа.

За последние несколько месяцев я поняла, что я скорее блог, чем реальный человек. Не знаю, когда началась моя одержимость блогом, и не помню, когда или почему я зарегистрировалась на этом сайте, но я уже и забыла, чем занималась раньше, и даже не представляю, что со мной станет, если я его удалю. Я ужасно жалею о том, что начала вести блог, правда. Мне даже стыдно. Но это единственное место, где я могу найти людей, в каком-то смысле похожих на меня. В блогах люди говорят о себе так, как никогда не говорят в жизни.

Если я удалю свой блог, то, наверное, останусь совсем одна.

Но я веду его не для того, чтобы набрать побольше подписчиков, нет. Я же не Эвелин. Просто в обществе не принято признаваться вслух, что тебе грустно, потому что люди сразу начинают думать, будто ты пытаешься привлечь к себе внимание. Ненавижу. Я вот что хочу сказать: приятно, что есть место, где можно говорить что вздумается. Пусть даже только в интернете.

Прождав сто миллиардов лет, пока ноут подключится к сети, я с головой ныряю в блог. В директе — парочка мерзких анонимных сообщений: некоторые подписчики искренне возмущены жалкими размышлениями, которые я запостила. Потом проверяю фейсбук[7]. Два уведомления: Лукас и Майкл прислали запросы в друзья. Принимаю оба. Заглядываю в почту. Писем нет.

Потом снова проверяю блог «Солитер».

Там до сих пор висит фотография Кента, уморительного в своем бессилии, но кое-что изменилось. Теперь у блога появилось название.

Солитер: терпение убивает

Не знаю, какую цель преследует автор, но «Терпение убивает» — воистину глупейшее подражание какому-нибудь фильму про Джеймса Бонда. Напоминает название сайта для ставок.

Я достаю стикер с надписью SOLITAIRE.CO.UK из кармана и леплю его точно по центру пустой стены.

Потом вспоминаю о сегодняшней встрече с Лукасом Райаном, и на миг в груди разгорается что-то вроде надежды. Кажется. Может быть. Понятия не имею, почему я вообще об этом думаю. Я даже не знаю, зачем пошла по стрелкам на стикерах в компьютерный класс. Да бога ради, я не знаю, зачем вообще что-то делаю.

* * *

В конце концов я собираю волю в кулак, вытаскиваю себя из кровати и топаю вниз, чтобы попить. Мама сидит за компьютером на кухне. Если подумать, мы с ней очень похожи. Она влюблена в программу «Эксель» так же сильно, как я — в браузер «Гугл хром». Мама спрашивает, как прошел день, но я в ответ только пожимаю плечами и бросаю: «Нормально», — поскольку на сто процентов убеждена, что маме все равно.

Из-за того, что мы так похожи, мы с мамой почти перестали общаться. Когда мы разговариваем, то или мучительно пытаемся придумать, что сказать, или начинаем злиться. В итоге мы сошлись на том, чтобы больше не мучить друг друга. Не то чтобы я слишком из-за этого переживала. У меня есть довольно-таки болтливый папа, пусть даже всё, что он говорит, не имеет никакого отношения к моей жизни. А еще у меня есть Чарли.

Звонит домашний телефон.

— Подойдешь? — спрашивает мама.

Ненавижу телефоны. Худшее изобретение в истории человечества, потому что вынуждает людей разговаривать. Будешь молчать — ничего не произойдет. Нельзя просто слушать и кивать в нужных местах. Обязательно нужно произносить слова. Выбора нет.

Но я все равно беру трубку, потому что я не ужасная дочь.

— Алле?

— Тори? Это я, — слышу голос Бекки. — Почему ты подошла к телефону?

— Я решила пересмотреть свое отношение к жизни и стать совершенно другим человеком.

— Что, прости?

— А ты почему мне звонишь? Ты никогда не звонишь.

— Подруга, это слишком важная информация, чтобы передавать ее в эсэмэс.

В трубке повисает тишина. Я жду, что Бекки продолжит, а она, кажется, ждет, что заговорю я.

— Ладно…

— Это Джек.

А.

Бекки позвонила мне, чтобы обсудить своего почти-парня Джека.

Она часто так делает. Не в смысле звонит, а в смысле обсуждает со мной своих многочисленных почти-парней.

Пока Бекки болтает, я изредка вставляю в нужных местах «м-м» и «ага». Ее голос чуть блекнет, когда я слегка отвлекаюсь и представляю себя на месте Бекки. Очаровательной, счастливой, веселой девушки, которая каждую неделю получает минимум два приглашения на вечеринку и может за две секунды завязать разговор. Представляю, как захожу на вечеринку. Долбят басы, у всех в руке по бутылке — и вокруг меня почему-то собирается толпа. Я смеюсь, я в центре внимания. Глаза слушателей сияют обожанием, когда я рассказываю очередную до истерики смешную историю о том, как опозорилась: напилась, или что-нибудь про бывшего парня, или о том, как мне удалось себя проявить. И все вокруг поражаются, как же ярко, беззаботно и головокружительно я проживаю свои подростковые годы. Все обнимают меня. Все хотят знать, чем я занималась в последнее время. Когда я танцую, люди танцуют; когда сажусь, готовая делиться секретами, спешат сесть рядом; когда ухожу с вечеринки, веселье стремительно увядает, как позабытый сон.

— …Ну ты понимаешь, о чем я, — говорит Бекки.

Нет, не понимаю.

— Пару недель назад — господи, надо было раньше тебе сказать! — у нас был секс.

Я обмираю — она застала меня врасплох. А потом понимаю, что всё давно к этому шло. В нашем возрасте почти все это делают. Ищут партнеров, целуются, занимаются сексом. Я к такому нормально отношусь, в смысле, я секс-позитивна, и Бекки не раз давала понять, что не против секса с Джеком. И я знаю, что поцелуи и секс не приз в гонке, и есть люди, у которых подобных желаний вообще не возникает. Но наверное, из-за всей этой ситуации мне начинает казаться, что Бекки смелее меня. Она проявляет себя в мире. Получает то, чего хочет. А я что делаю? Ничего. И понятия не имею, чего хочу.

— Ну… — Мне действительно нечего сказать. — Рада за тебя?

Бекки молчит. Потом:

— И все?

— Тебе… понравилось?

Она смеется:

— Для нас обоих это впервые, так что нет, не особенно. Впрочем, было забавно.

— А. Понятно.

— Осуждаешь меня?

— Что? Нет!

— А у меня такое чувство, что осуждаешь.

— Нет, честное слово. — Я пытаюсь добавить в голос жизнерадостности. — Я в самом деле за тебя рада.

Вроде бы удовлетворившись моими словами, Бекки начинает рассказывать, что у Джека есть друг, который «идеально» мне подойдет, а я сижу, терзаясь чувством вины, потому что я ужасная подруга и вообще ужасный человек, ведь я завидую своей лучшей подруге. Она — воплощение всего, чего у меня нет. Уверенная в себе. Открытая. Счастливая.

Когда я наконец кладу трубку, то какое-то время просто стою на кухне. Мама продолжает печатать на компьютере, и ко мне возвращается ощущение бессмысленности этого дня. Перед глазами возникает лицо Майкла Холдена, затем Лукаса Райана и следом — страничка с блогом «Солитер». Я решаю, что должна поговорить с братом. Наливаю себе диетического лимонада и ухожу с кухни.

* * *

Моему брату Чарльзу Спрингу пятнадцать лет, он учится в одиннадцатом классе школы Труэма. Как по мне, он самый милый человек в истории Вселенной, и да, я знаю, что слово «милый» довольно бессмысленное, но именно это и делает его настолько могущественным. Очень сложно быть просто «милым» человеком, слишком многое может пойти не так. В детстве мой брат наотрез отказывался расставаться со своими вещами, поскольку все они были для него особенными. Каждая книжка с картинками. Каждая футболка, из которой он давно вырос. Каждая бесполезная настольная игра. Он складировал их высоченными стопками в своей комнате, потому что всякая вещь имела для него значение. Когда я о чем-нибудь спрашивала Чарли, он охотно рассказывал, как нашел эту штуковину на пляже, или ему отдала ее бабушка, или он купил ее в Лондонском зоопарке в шесть лет.

Впрочем, с годами он избавился от многих вещей, и я не могу сказать, что он так же счастлив, как раньше. Последние несколько месяцев моему брату пришлось нелегко. У него расстройство пищевого поведения, и прошлым летом оно сильно обострилось. Кроме того, у него случилось несколько рецидивов самоповреждения, и пару месяцев Чарли провел в психиатрическом отделении. Звучит ужасно, но лечение действительно ему помогло. Сейчас Чарли в терапии и очень старается выздороветь. А еще он по-прежнему ребенок, в котором так много любви.

Чарли, ### #### ### ## и мой второй брат Оливер сидят в гостиной. Так сразу и не разберешь, чем они занимаются. По всей комнате расставлены картонные коробки — серьезно, их тут штук пятьдесят, не меньше. Семилетний Оливер, судя по всему, руководит операцией, а Ник и Чарли сооружают из коробок что-то наподобие скульптуры размером с гараж. Груды коробок подпирают потолок. Оливеру пришлось забраться на диван, чтобы окинуть взглядом сооружение.

Наконец Чарли выходит из-за картонной постройки и замечает, что я с круглыми глазами стою в дверях.

— Виктория!

Я моргаю:

— Мне стоит спрашивать, что вы тут делаете?

Он смотрит на меня так, словно я сама должна была догадаться.

— Строим трактор для Оливера.

Я киваю:

— Ну конечно. Что же еще. Я сразу поняла.

Из-за коробок появляется Ник. На первый взгляд Николас Нельсон — он, как и я, учится в двенадцатом классе — один из тех пугающих на вид парней, которые обычно кучкуются в задней части школьного автобуса, готовые забросать тебя сэндвичами. Но на самом деле Ник — щенок золотистого ретривера в человеческом обличье, а еще капитан команды по регби и просто хороший человек. Я не помню, ##### ###### ### # ##### ##### #####-#-### но Ник прошел с моим братом самые тяжелые эпизоды его болезни, так что в моей книге он точно положительный герой.

— Тори. — Ник кивает мне с преувеличенной серьезностью. — Хорошо, что ты пришла. Нам нужны свободные руки.

— Тори, можешь передать скотч? — просит Оливер, только вместо «скотч» он произносит «шкотч», потому что у него недавно выпал зуб.

Я даю Оливеру «шкотч», потом показываю на коробки и спрашиваю Чарли:

— Где ты их взял?

Чарли только пожимает плечами и уходит, бросив:

— Это коробки Оливера, не мои.

И вот уже я строю трактор из картонок в нашей гостиной.

Закончив, мы с Чарли и Ником забираемся внутрь, чтобы полюбоваться своей работой. Оливер крутится возле трактора с маркером, рисует колеса, пятна грязи и пулеметы «на случай, если коровы перейдут на темную сторону». Довольно умиротворяюще, если честно. На каждой коробке — жирная черная стрелка, указывающая вверх.

Чарли рассказывает, как прошел его день. Он это любит.

— Сондерс спрашивал о наших любимых музыкантах, я назвал группу Muse, и три человека спросили: «Это из-за „Сумерек“?» Три!

Я фыркаю:

— Откровенно говоря, я только их песни из «Сумерек» и знаю.

Ник кивает:

— И я. В детстве я много раз пересматривал первую часть.

Чарли вскидывает брови:

— ### ## ### ########, ### ######## ###### ########### ###### #### ####### ####.

### ####### # ######## ##### ## #####:

— #, ## ###########, ###### ### ######## ## ###### ##### ##### ####### ##########?

Чарли тоже смеется, затем ненадолго все замолкают, а я лежу и смотрю на картонный потолок.

Я начинаю рассказывать Нику с братом о сегодняшнем пранке. И мысли мои возвращаются к Лукасу и Майклу Холдену.

— Я сегодня встретила Лукаса Райана, — говорю я. Такими вещами я не против делиться с Ником и Чарли. — Он теперь ходит в нашу школу.

Ник с Чарли одновременно хлопают глазами.

— Лукас Райан… Тот самый Лукас Райан из начальной школы? — хмурится Чарли.

— Лукас Райан ушел из Труэма? — вслед за ним сдвигает брови Ник. — Вот черт. Он хотел помочь мне с подготовкой к пробному экзамену по психологии.

Я киваю в ответ на оба вопроса:

— Приятно было с ним повидаться. Ну знаете. Мы можем снова стать друзьями. Наверное. Он всегда ко мне хорошо относился.

Ник и Чарли понимающе кивают.

— А еще я встретила какого-то Майкла Холдена.

Ник, только что отхлебнувший чая из чашки, тут же закашливается. Чарли широко ухмыляется и начинает хихикать.

— Что? Вы его знаете?

Ник наконец переводит дух — он снова может говорить, хотя и кашляет после каждого второго слова:

— Хренов Майкл Холден. Дерьмо. Он войдет в историю Труэма.

Чарли опускает голову, но глаз с меня не сводит.

— Ты будь с ним поаккуратнее. Если честно, я его всегда слегка побаивался.

— Помнишь, как он подбивал всех поучаствовать во флешмобе для пранка в одиннадцатом классе? — вклинивается Ник. — А в результате сам станцевал на столах в столовой.

— А помнишь, как он распинался о злоупотреблении властью, когда выступал с речью старосты в двенадцатом? — подхватывает Чарли. — И все потому, что его оставили после уроков — он поругался с мистером Йетсом прямо во время пробного экзамена!

Все это только подтверждает мои опасения: Майкл Холден определенно не тот человек, с которым я могла бы подружиться.

Определенно.

Чарли смотрит на Ника:

— ## ######? # ######, ### ###.

Ник пожимает плечами:

— Может, просто слухи.

— ##, ########. — ##### ##### ########. — ## ## #####, #### ## ## ######## ##### ###.

Они замолкают и смотрят на меня.

— Послушай. — Ник искренне протягивает мне руку. — Лукас Райан классный парень. А с Майклом Холденом как будто что-то не так. Я не удивлюсь, если окажется, что этот пранк — его рук дело.

Проблема в том, что я не согласна с Ником. Я никак не могу обосновать свою точку зрения. Я даже сама не знаю, почему так думаю. Возможно, все дело в том, кáк Майкл Холден говорил — будто всей душой верил в сказанное. Или в том, как искренне огорчился, когда я показала ему пустой блог. Или же было что-то еще, что-то невразумительное, вроде цвета его глаз, нелепого пробора или того, как он умудрился сунуть мне в руку стикер, а я даже не заметила прикосновения к коже. Или все дело в том, что с ним все слишком не так.

Пока я сижу, погрузившись в свои мысли, Оливер заходит в трактор и забирается ко мне на колени. Я ласково глажу его по голове и делюсь остатками диетического лимонада, потому что мама не разрешает Оливеру его пить.

— Ну не знаю, — говорю я. — Готова поспорить, это просто какой-нибудь придурок с блогом.