— Мам, — зову я. На дворе вторник, время 7:45 утра, и у меня нет юбки. Одна из тех ситуаций, в которых разговор с мамой неизбежен. — Мам, можешь погладить мне школьную юбку?
Мама не отвечает. Она сидит в ночнушке за компьютером на кухне, и можно подумать, что она нарочно меня игнорирует, но я знаю, что она в самом деле с головой ушла в свои дурацкие рабочие письма.
— Мам, — снова зову я. — Мам. Мама. Мам. Мама. Ма…
— Что?
— Можешь погладить мне школьную юбку?
— А ты не можешь другую надеть?
— Она мне мала. Сразу стала мала, как только купили.
— Ну, я тебе юбку гладить не собираюсь. Гладь сама.
— Я в жизни ничего не гладила, и мне выходить через пятнадцать минут.
— Как же это раздражает.
— Согласна, мам. — Она снова не отвечает. Господи боже. — Значит, я пойду в школу без юбки?
— Видимо, да.
Я стискиваю зубы. Автобус подойдет через пятнадцать минут, а я до сих пор в пижаме.
— Мам, тебе все равно? Все равно, что у меня нет юбки?
— Тори, конкретно сейчас меня это не волнует. Юбка висит в шкафу для сушки. Она совсем чуть-чуть мятая.
— Да, я ее уже нашла. Но предполагается, что это юбка в складку. А на ней ни одной складки, мам.
— Тори. Я очень занята.
— Но мне не в чем идти в школу.
— Да бога ради, надень ты другую юбку!
— Я только что сказала, что она мне ма…
— Тори! Мне все равно!
Я замолкаю на полуслове и смотрю на маму.
Интересно, я тоже такой стану? Женщиной, которой наплевать, есть у ее дочери юбка, чтобы пойти в школу, или нет?
А потом меня осеняет.
— Знаешь что, мам? — Меня разбирает смех. — Мне тоже все равно.
Я иду наверх, натягиваю серую школьную юбку, которая давно мне коротка, а под нее — шорты для физкультуры, чтобы никто не увидел ничего лишнего, потом пытаюсь привести в порядок волосы, но — угадайте что? — на них мне тоже наплевать. Думаю, не сделать ли макияж, но погодите-ка, мне все равно, как будет выглядеть мое лицо. Так что я спускаюсь вниз, беру школьную сумку и вместе с Чарли выхожу из дома, купаясь в лучах солнца и славы — ведь мне наплевать буквально на всё в этой Вселенной.
Сегодня я чувствую себя призраком. Сижу на крутящемся стуле в общей аудитории, рассеянно тереблю повязку на руке и наблюдаю в окно, как семиклассницы кидаются друг в друга снежками. Они все улыбаются.
— Тори, — зовет меня Бекки с другого конца комнаты. — Мне нужно с тобой поговорить.
Я неохотно встаю и проталкиваюсь к ней сквозь толпу шестиклассниц. Насколько было бы приятнее и удобнее разговаривать прямо через людей.
— Как твоя рука? — спрашивает Бекки. Я вижу, что ей ужасно неловко. А мне нет — вся неловкость для меня осталась в прошлом. Почему я должна переживать из-за того, что обо мне думают? Почему я вообще должна о чем-либо переживать?
— Нормально, — обязательный ответ на обязательный вопрос.
— Послушай, я не собираюсь просить прощения. Я ни в чем не виновата. — Бекки говорит так, словно это я виновата в том, что злюсь на нее. — Я просто хочу сказать вслух то, о чем мы обе думаем. — Она смотрит мне прямо в глаза. — В последнее время мы вели себя не как лучшие подруги, согласна?
Я молчу.
— И я имею в виду не только то, что случилось в… не только то, что случилось. Это продолжается уже несколько месяцев. Как будто ты… не хочешь со мной дружить. Как будто я тебе не нравлюсь.
— Дело не в том, что ты мне не нравишься, — говорю я, но не знаю, что еще добавить. Ведь я не знаю, в чем дело.
— И если мы… не ведем себя как подруги, какой смысл продолжать ими быть?
Когда Бекки говорит это, ее глаза наполняются слезами. А я по-прежнему не знаю, что сказать. Я познакомилась с Бекки в первый день учебы в седьмом классе. Мы сидели рядом на уроках и на лабораторных. Обменивались записками, играли в «виселицу», я помогала ей украшать шкафчик фотографиями Орландо Блума. На большой перемене она одалживала мне деньги на печенье. Бекки всегда разговаривала со мной, хотя я была той еще молчуньей. И вот к чему мы пришли пять с половиной лет спустя.
— Думаю, мы не подходим друг другу, — подытоживает Бекки. — Сомневаюсь, что мы можем и дальше быть друзьями. Ты изменилась. Я, наверное, тоже изменилась, но ты — куда сильнее. Я не хочу сказать, что это плохо, но это правда.
— То есть это я виновата в том, что мы больше не друзья?
Бекки не реагирует на мой вопрос:
— Я просто не чувствую, что нужна тебе.
— Это почему же?
— Я заметила, что тебе больше не нравится со мной общаться.
Я раздраженно смеюсь, в голове лишь одна картина: Бекки и Бен, Бекки и Бен, Бекки и парень, который избил моего брата.
— Ты ждешь от меня сочувствия? Хочешь со мной порвать? Мы не в романтической комедии, Бекки.
Она разочарованно хмурится.
— Ты не воспринимаешь меня всерьез. Я устала от этого дерьма, — говорит она. — Просто устала. Встряхнись. Знаю, ты пессимистка, за пять лет я успела догадаться, но всё выходит из-под контроля. Попробуй проводить больше времени с Майклом.
— Чтобы он меня «починил»? — фыркаю я. — Научил, как не быть собой? — Теперь я уже громко смеюсь. — Ему не стоит общаться с кем-то вроде меня.
Бекки встает:
— Тебе нужно поискать людей, которые на тебя похожи. С ними тебе будет лучше.
— Таких людей нет.
— Мне кажется, в тебе что-то сломалось.
Я звучно кашляю:
— Я не машина.
И тогда Бекки приходит в ярость, ее лицо краснеет так, что от него разве что пар не валит. Ей стоит больших усилий не проорать последнее слово:
— Хорошо.
Громко топая, Бекки шагает сквозь толпу, частью которой я считала себя когда-то. Мне следовало бы чувствовать боль от потери чего-то важного, но я ничего не чувствую. Включаю музыку на айподе — какой-то грустный альбом с песнями, полными жалости к себе, — и прокручиваю в голове факты: последний пост в блоге «Солитер» за сегодня — сцена из «Бойцовского клуба». В наши дни шанс быть убитым — один из двадцати тысяч. Чарли утром не смог поесть, а когда я попыталась его уговорить, он расплакался, так что я сдалась. Наверное, это я виновата — не нужно было вчера на него срываться. В телефоне у меня три непрочитанных сообщения от Майкла Холдена, в блоге — двадцать шесть непрочитанных сообщений.
Позже, в тот же день я вернулась в кабинет C16 — класс умирающих компьютеров на втором этаже, где я нашла стикер со ссылкой на блог в первый день после каникул. С тех пор сюда никто не заходил. Солнце подсвечивает танцующие в воздухе пылинки.
Я выглядываю в окно, прижавшись лицом к стеклу, и обнаруживаю слева металлическую лестницу — верхняя ступенька точно вровень с окном. Лестница ведет к бетонной крыше художественной студии — ее недавно пристроили к первому этажу — и дальше по спирали спускается к земле. Кажется, прежде я ее не замечала.
Я выхожу из кабинета С16, иду на первый этаж, выхожу из школы и взбираюсь по лестнице на самый верх. Хотя на крышу школы я не поднялась, стоять на крыше художественной студии на высоте второго этажа тоже опасно. Бросаю взгляд на траву внизу. Покатый склон убегает к стадиону. Смотрю вдаль: там простирается раскисшее поле и медленно течет река.
Я сажусь, свесив ноги с края. Здесь меня никто не увидит и не найдет. Сейчас идет четвертый урок, скоро прозвенит звонок на большую перемену. Получается, я в сотый раз пропускаю музыку. Ну и что.
Захожу с телефона в блог «Солитер». Обратный отсчет висит в верхней части экрана. Я ловлю себя на том, что постоянно его проверяю. 02:11:23:26. Через два дня, одиннадцать часов, двадцать три минуты, двадцать шесть секунд четверг превратится в пятницу. Солитер сегодня сосредоточился на цифре 2: она мелькает на сотнях плакатов и стикеров, расклеенных по школе, украшает доски в классах, выскакивает на экранах компьютеров. С крыши студии я вижу, что цифра 2 нарисована красной краской прямо на заснеженном спортивном поле. Выглядит так, будто ее написали кровью.
Чуть поодаль от «кровавой» двойки я замечаю какую-то большую деревянную штуковину. Встаю и делаю шаг назад. Это же кафедра, за которой Кент произносит свои речи на собраниях. Небольшая толпа учеников уже высыпала на поле: как и я, они смотрят и ждут, чтó сейчас произойдет. Парень-с-Челкой выбился вперед и приготовил камеру.
Я складываю руки на груди. Блейзер хлопает на ветру за спиной. Наверное, со стороны я выгляжу очень драматично, стоя вот так на крыше.
На кафедре красуется уже знакомый символ Анархии.
Лицом, то есть той стороной, за которой Кент стоит во время собраний, она обращена к заснеженному полю и задумчиво глядит на город и реку. Из уличных динамиков начинает литься музыка Людовико Эйнауди, сливаясь с настойчивыми порывами ветра. Прикрепленный к кафедре листок бумаги — верно, одна из прошлых речей Кента — приподнимается и трепещет, словно машет городу и реке, призывая их сюда.
А потом кафедра загорается.
Огонь гаснет секунд через тридцать, но кажется, что проходит целая вечность. От искры у основания занимается деревянный корпус. Охваченная пламенем кафедра словно вдвое увеличивается, раздаваясь вширь и в высоту. Это даже красиво. Красновато-оранжевые отблески падают на снег, языки огня, вздымаясь и опадая, слабо подсвечивают поле. Ветер дует с такой силой, что пламя начинает закручиваться вокруг кафедры. Во все стороны разлетаются тлеющие угольки, столб дыма устремляется в небо. Бледное дерево медленно захватывает чернота. Кафедра трещит и бросает последний, полный тоски взгляд на недосягаемую свободу. В следующий миг она осыпается бесформенной грудой, и ревущее пламя стремительно гаснет. От кафедры остается кучка тлеющих щепок и пепла.
Я не могу пошевелиться. Толпа учеников на поле вопит, но точно не от страха. Одна из девчонок помладше поднимает обломок кафедры и несет его подругам. Наконец появляются учителя: резкими криками они пытаются разогнать собравшихся, и я вижу, как девчонка роняет обломок на снег.
Когда поле пустеет, я спускаюсь по лестнице и скорее бегу его подобрать. Я внимательно изучаю обгоревшую щепку. Потом смотрю на дымящуюся кучку обломков, на посеревший от сажи снег, на длинную вездесущую реку и думаю о безымянной массе учеников, которые с таким восторгом взирали на происходящее. Мне сразу вспоминается толпа, наблюдавшая за расправой над Беном Хоупом. Ему было больно, а люди радовались и смеялись. И точно такие же люди скакали и веселились, как дети, пока на фестивале взрывались фейерверки и те, кому не повезло оказаться у них на пути, загорались и в страхе бежали прочь.
Я сжимаю кулак. Обгоревшая щепка рассыпается черным пеплом.