25 июня 1894 года[9], Париж

Июньскую жару на улицах французской столицы, казалось, можно было потрогать — она висела между карнизами и бельём, дрожала над булыжниками, пресыщенная пылью и запахом липового цвета. На рю дю Фобур Сен-Дени, где стоял четырёхэтажный корпус больницы Мюнисипаль де Санте, въехала больничная карета.

Дверцы распахнулись. Санитары вытащили из кареты носилки. Мужчина лет сорока прижимал руку к груди. На сером одеяле темнело кровавое пятно. Сухие губы едва заметно дрожали. Он морщился от боли, пока его несли по коридору, пахнущему карболовой кислотой и йодоформом.

— Осторожно. В перевязочную, — распорядился Поль Реми — высокий доктор с аккуратными усами.

Клотильда уже приготовила в перевязочной таз с водой и полотенце. Стройная и красивая сестра милосердия двигалась без суеты, а в её умных глазах читалась готовность поступиться собственным счастьем ради спасения страждущих. Впрочем, именно в этом самопожертвовании её счастье и заключалось. Тонкие пальцы с одинаковой уверенностью умели держать иглу и руку умирающего.

— Имя? — коротко спросил Реми, наклоняясь к раненому.

— Франсуа… — шёпотом выдохнул тот. — Франсуа… Дюбуа.

— Возраст сорок… сорок пять, — пробормотал медик, уже разрезая ножницами запылённый сюртук. — Сестра Клотильда, спирт. Снимаем рубаху. Стетоскоп.

Врач коснулся краем ладони лба мужчины — тот пылал жаром. Между третьим и четвёртым рёбрами, ближе к левой подмышечной линии, зиял кровавый прокол. Бедняга хрипел. На губах выступала пена.

— Сестра, — тихо сказал врач, — сосущая рана груди. Есть риск гемоторакса и раннего заражения плевры. Давящая повязка. Карбол, три процента. Подготовьте перевязочный материал и йодоформ. Будем дренировать, если потребуется.

— Да, доктор. — Клотильда уже прижимала чистую марлю к ране. — Пульс нитевидный. Дыхание поверхностное.

— Ещё, — Реми указал на стеклянную бутылку, — подогрейте. И позовите сестру Бланш: пусть принесёт стерильные инструменты. — Он наклонился к уху пациента. — Месье Дюбуа, вы меня слышите?

Губы раненого шевельнулись, и пальцы судорожно зацепились за край одеяла, но он кивнул.

— Слышит, — откликнулась Клотильда. — Пульс слабеет…

— Вижу. Держите повязку. — Врач поднял голову. — Если начнётся кровохарканье — сразу ко мне. Я буду у телефона.

— Сообщите в полицию? — тихо спросила она.

— Да. Пусть знают. Это не дуэль на набережной. И запишите: «Франсуа Дюбуа, сорока — сорока пяти лет. Привезён больничной каретой. Осмотр: проникающая рана грудной клетки слева, межрёберная. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Риск инфицирования высокий».

— Как часто менять марлю?

— Каждые десять минут или по насыщению. И дайте ему немного воды — смочите губы, не больше.

— Доктор, вы думаете… — Она подняла глаза. — Он выдержит ночь?

Реми помолчал, а затем развёл руками:

— Мы сделаем всё. Но с такими ранениями обычно живут семь-восемь дней. Плевра заражается, развивается эмпиема. К третьим-четвёртым суткам лихорадка и интоксикация нарастают. Часто — сепсис, дыхательная недостаточность. Поэтому важны чистота и покой. А ваша бдительность — это половина лечения.

— Я не буду сменяться, останусь у него на ночь.

— Вы очень добросердечны.

Реми стянул тонкие каучуковые перчатки, швырнул их в таз с мыльной водой и направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.

Врач покрутил рукоять аппарата и приложил к уху трубку.

— Соедините меня с префектурой полиции… Префектура?.. Дайте пост десятого округа. Доктор Поль Реми, больница Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Срочно.

В трубке потрескивало, как в камине. Сначала послышалось «Алло», затем другой голос — чуть усталый, с сухой командной ноткой выговорил:

— Дежурный бригадир[10] Мирлес. Слушаю вас, доктор.

— Бригадир, к нам поступил пациент с проникающим ранением в грудную клетку. Мужчина, назвался Франсуа Дюбуа, лет сорока двух. Привезён только что каретой.

— Откуда его забрали? На какой улице? — справился полицейский. — В каком районе?

— Со слов санитаров: Латинский квартал. Улица… — Реми на секунду задумался, — Рю Серпант. Это в Шестом округе, в районе Сен-Мишель. Неподалёку от мастерской переплётчика.

— Время?

— Около тридцати минут назад раненого заметили, а через двадцать доставили. Сейчас он у нас.

— Свидетели есть?

— Был какой-то студент. Он вызвал карету. Имени не записали, к сожалению.

— Состояние пациента? Сможем допросить?

— Сегодня вряд ли, — выдохнул доктор.

— При нём что-нибудь нашли? Бумаги, кошелёк, оружие?

— В кармане сюртука лежал свёрнутый вексель на сто тысяч франков банка «Лионский кредит».

— На сто тысяч? — поперхнулся полицейский.

— Да, на предъявителя. Я внесу его в опись. Ещё кружевной платок, женский, с двумя буквами «H» и «С». Оружия нет. Одежда изрядно перепачкана, шляпа — помятая фетровая. Сигареты, спички, ключ…

— Сто тысяч… Вот же как! Ждите инспектора.

Реми повесил трубку и вернулся в перевязочную. Сестра Клотильда сидела у изголовья раненого, положив пальцы на запястье пациента. Пульс под ними едва прощупывался. Её лицо застыло, и только в уголках губ залегли едва заметные морщинки от волнения.

— Он хотел что-то сказать, — шепнула она. — Я не разобрала слова. Как будто «мама» или «дом».

— Пусть не тратит силы, — сказал Реми. — Если проснётся, то давайте воды по капле. Наблюдайте за дыханием и цветом губ. Это очень важно.

Врач взял стетоскоп и приложил к грудной клетке несчастного, которая поднималась всё медленнее и тяжелее. В наступившей тишине ему отчётливо слышался звук, похожий на скрип сухого снега, это был шум воспалённой плевры. Доктор вышел.

Прошёл час. Сестра по-прежнему сидела у постели Франсуа. Она привычно достала из стерилизационного барабана свёрток с марлей и умело сменила пропитавшуюся кровью повязку. На лбу раненого, иссечённом глубокими складками, выступили капли пота. Аккуратные французские усы не вязались с его широкими скулами и носом с лёгкой горбинкой. На кисти левой руки белел короткий шрам. За ухом виднелась небольшая родинка.

В коридоре раздались чьи-то быстрые шаги — так ходят полицейские, жандармы и податные инспекторы. Доктор Реми их услышал через приоткрытую дверь кабинета и вышел навстречу. Перед ним, слегка горбясь от усталости, стоял человек в чёрном костюме и котелке[11]. На вид ему было лет сорок. Судя по жилетке, которая в любой момент могла от напряжения потерять пуговицы, гимнастикой он себя не обременял и любил вкусно поесть. Мужчина смерил врача недоверчивым взглядом и, расправив густые усы, представился:

— Инспектор Сюрте[12], Анри Бертран. А вы, как я понимаю, доктор Реми?

— Да. Пациент там. — Врач показал на дверь палаты. — Постарайтесь не шуметь.

Бертран, будто не услышав просьбы, прокашлялся громко и вошёл в комнату. Полицейский бросил взгляд на раненого, на сестру — и снова перевёл глаза на доктора. Потом поморщился и, будто подбирая слова, произнёс:

— У нас вся прошедшая неделя чёрная: кражи, грабежи и три разбоя. Мы устали как гончие псы. Не хватало ещё и убийства. Но… если судить по характеру раны этого бедолаги, как думаете, что произошло там, на рю Серпант, у мастерской переплётчика?

— Кто-то подошёл к нему очень близко и всадил нож. Так что, если вы, несмотря на чёрную неделю, найдёте злодея, то сделаете Париж безопаснее.

Инспектор кивнул, задумался, потом пожевал губами и сказал:

— Я допрошу его, если, конечно, он сможет говорить, и потом поеду на место происшествия.

Реми не удивился, когда больной, будто поняв, что речь идёт о нём, шевельнул ресницами. Он наклонился к нему, и Клотильда тоже.

— Месье Дюбуа, — сказал врач, — здесь полиция. Вы в безопасности. Если сможете, ответьте: кто вас пытался убить и за что?

Сухие губы слегка дрогнули. Присутствующие замерли в напряжённом ожидании. Стало так тихо, что было слышно, как у инспектора тикают карманные часы.

— Се… ми… — звук оборвался.

— Семь… — эхом повторила Клотильда, не понимая, о чём это: о семи днях, что отмерит ему рана, или о седьмом смертном грехе, за который он теперь расплачивался?

Со двора донёсся беззаботный мальчишеский смех. Он на мгновение повис в воздухе и растаял, уступив место единственному звуку в комнате — хрипу умирающего. И в этой тишине, на границе между жизнью и смертью, поселилась тайна.