Ручей течет в глубоком овраге; это в лесу за Вырицей.

Сентябрь 1941 года. Ясные, не успевшие еще сковать холодом мокрую землю, дни. Тишина. Окружение…

На дне оврага совсем сыро, сумрачно. Пахнет, как из ковшика, — железистой водой, вялым и гниющим в ней ольховым листом.

Осень. Ничтожнейший звук, раз возникнув, не исчезает, а застывает в воздухе, как древняя мушка в янтаре, — надолго.

Звуков немного, зато они совсем разные. Есть вечные, древние; такие были здесь и всегда: писк маленькой шустрой птички в развилке ветвей; очень мелодический ропот и свежее бульканье ручья между камней; отдаленная дробь дятла где-то наверху, за скатами оврага. Но есть и другие — непривычные; их здесь раньше нельзя было услышать. Лес удивляется им.

Всё время в овраге гремит ведро. Кто-то пересыпает и перекатывает в нем округлые, не слишком твердые предметы. Потом слышится плеск воды. Потом тоненький и, следовало бы сказать, довольно дерзновенный голосенок запевает:

Бетховен! Людвиг ван Бетховен: «Застольная песня».

Долгий отвратительный свист пересекает это неожиданное пение. Он сечет мир, лес, осеннее тихое молчание, как кнутом. И на конце кнута, точно грубый кусок ржавого металла, как свинчатка, ложится на землю лопающийся злой треск.

Следует минутное молчание. Птица с ветки улетела. Лягушка шлепнулась в воду. Пустота. Потом тот же голос негромко говорит:

— Да ну, Зайка! Да это… В общем же это не по нам! Ну, ладно; домоем только мою и… Или вот что: ты домывай пока, а я накопаю еще… В общем — глупо; чего испугались? И ведро неполное!

Чмокающий сильный звук, — словно откупорили где-то за лесом большую бутыль. И опять торопливый жадный свист. Поперек всего, поперек поля, поперек леса, поперек синего-синего небушка… И «трр-рах!»

Уши под линялым фетром жарко краснеют. Куда это он? В болото!

Очень страшно, невыносимо страшно! Бойцы неохотно ходят сюда: вчера тут ранило двоих. «А ну ее, и картошку эту!» — говорят они. Но если… тогда и подполковник и Тихон Васильевич останутся без ужина. И тогда не выйти из окружения… Значит, — нужно. Нужно!

Вторая мина разрывается правее…

— Ох, как близко! А ведь надо еще совсем немного: штук десять картофелин, если крупные. А я — член ВЛКСМ! И в уставе написано…

Третий разрыв приходится уже на поле, но далеко, — в той стороне! Только бы Зайка не убежала! Странно, почему это храбрая боится сильнее, чем она, Марфа… Не убегай, Заинька!

Вот на этот раз так рвануло!.. Ой, мамочка! Ой, как боюсь! Еще три штуки! Да где же ты, картошка противная? Я здесь, я здесь, Зайка!

Она тащит ведро волоком к обрыву, вся красная, запыхавшаяся, в тяжелых сапогах, в неописуемой зеленой фетровой шляпе на голове… Ух, как тут хорошо, в овраге!.. Бейте теперь, бейте, проклятые! Теперь всё равно…

———

Вечером подполковник Федченко, хромая, опираясь на суковатую, вырезанную по дороге палку, подходит к лесному шалашику на поляне, у трех сосен.

— Хрусталева! — сердито и строго зовет он.

— Тут, товарищ подполковник!

В шалашике начинается возня. Девушка вылезает не сразу, и Федченко, морщась из-за своей больной ноги, ждет.

— Товарищ Хрусталева! — говорит он затем, глядя на вытянувшуюся перед ним Марфушку. — Кажется, я строго запретил кому бы то ни было ходить на картофельное поле в одиночку и днем!..

— Мы не ходили, товарищ подполковник… Вот честное…

— Не перебивайте меня! Откуда же взялась тогда картошка, которую мне и начштабу принес Голубев?

Марфуша мнется. Она не придумала ответа. Она умильно щурится, глядя на подполковника.

— Это старая, товарищ подполковник! — выпаливает она наконец.

Подполковник Федченко отводит глаза в сторону.

— Вот что, Хрусталева! — набираясь строгости, говорит он, стараясь не видеть этих красных, потрескавшихся рук, этого озябшего вздернутого носа и спутанных волос, в которых торчат сосновые иглы. — Если так будет продолжаться, я буду вынужден посадить вас под арест. Да, и вас, и Жендецкую… из-за вас! Я еще раз запрещаю вам… Туда должны ходить только по ночам. Организованными командами! И на то у меня есть бойцы. А вы подаете пример отсутствия дисциплины, возмутительной разболтанности. Поняли?

— Я поняла, товарищ подполковник… Простите!

— Ну то-то же. Да, кстати, покажите мне вашу ложку, товарищ Хрусталева.

Марфа нагибается; ложка, как у каждого старого солдата, заткнута у нее за голенищем… Подполковник долго, тщательно, точно под микроскопом, исследует ее, поднеся к самым глазам: сумерки!

— Когда вы ели в последний раз, красноармеец Хрусталева? — поднимает, наконец, он глаза на девушку. — Позавчера? Ах, вчера вечером? Превосходно! Ну так вот что, милая: садитесь вот там, на этом камне, и зовите сейчас же вашу Жендецкую. Вот вам (из-под шинели он вынимает котелок мятого картофеля) на двоих! И чтобы до капли, при мне… Ну, живее. У меня времени нет тут с вами…

Обе сидят и жадно едят. До чего вкусно!

Подполковник закуривает от печурки. Клубится дым. Любопытно, чего в них больше, в этих папиросах: табаку или мха, смешанного с каким-то листом? Патент хозяйственника Голубева!.. «Первый сорт Г»! И ведь беда: никогда не курил, а теперь тянет и тянет…

— Ну то-то! — говорит он наконец. — Но… чтобы это в последний раз! Что я вас, за эту картошку по головке гладить, что ли, должен? А теперь — спать!

Подполковник уходит не спеша, опираясь на палку, хромая: не ранение, вывих; ночами на этих непроглядных ночных дорогах каждый старый узловатый корень враг тебе.

Шаги подполковника, хруст валежника под его ногами постепенно замолкли в сырой ночной глуши.

— Зайка! — с глубоким вздохом стонет тогда, скорчась под шинелью на нарах землянки, Марфа. — Заинька! Ну что же мне с собой делать? Почему я такая трусиха несчастная? Так боюсь, так боюсь; даже отвечать ему ничего не могу. Всего я боюсь; и ложиться первая боюсь… Да! Когда я тут вчера — во-от такого мы́шика маленького видела… Маленький, а с хвостом уже… А если бы я была смелая, я бы пошла, пошла… Я бы всех вас вывела! Я бы…

Она замолкает, а Зайка ничего не отвечает ей. Зайка — не дура, понимает: что́ теперь может ответить она этой… трусихе? Приходится молчать.

— Зай, а ты спишь? — раздается несколько секунд спустя тот же странный, такой не лесной, такой знакомый, «лагерный» ночной шепот. — Не спи лучше… Потому что… Знаешь что? Если бы только не немцы… Не понимаю, почему мне так хорошо здесь со всеми? Легко… И как-то даже… гордо? Раньше со мной никогда так не было… Почему это, Зая, а?

Опять водворяется молчание. В общем-то у Зайки характер ничего: надоедаешь ей со своими пустяками, так она молчит, не сердится… Хорошая Зайка!

Марфу совсем ведет ко сну: картошка эта, овраг, мины… Как перепугалась она, когда подполковник вдруг их окликнул… Жуть! Но даже сейчас она не может не думать и не говорить.

— Зая, а Зая! — бормочет она. — Ты видишь звезду? А я вижу в щелку даже две… Идут, идут… Прямо как в астрономии: движутся! А куда? Интересно: где-то теперь Ким Соломин? Ой, а вдруг они с Людкой разлучились, с Ланэ? Вот несчастные! Хотя, может быть, и нет…

Заинька, а скажи: ты думаешь иногда о счастье? Я всегда думаю… Только… Господи, какое же оно бывает, счастье? Странно: идешь-идешь, как эти звездочки, и вдруг — лежит оно… Широкое-широкое, как озеро, такое, что даже дышать трудно? Да? Зая, а Зая? Заснула? Ой, боже мой… Ну, спи… Счастье?!

———

«Южная Оперативная группа комкора Дулова, окруженная противником, продолжает оказывать ему мужественное сопротивление, занимая круговую оборону в лесах южнее ст. Вырица. Шестидесятой дивизии приказано, форсировав реку Суйда, прийти группе на помощь, соединясь с ней на участке поселок Вырица — дер. Мина…»