Переполох начался после звонка Ильи Иваныча. Он звал меня в Москву, на «Открытый ринг». Он почему-то верил в меня, хотя я был хорош только в местных соревнованиях, а все областные обычно продувал.

– Москва, Игорь, Москва! – кричал Илья Иваныч в трубке. – Я за тебя дрался!

От моего веса уже отобрали Саню, и дрался тренер за мое участие в шестидесятниках: пообещал, что я сброшу за неделю лишние семь килограмм. В мои пятнадцать, при росте 169 см, килограммы были нормальные такие, не лишние, но ради победы… За неделю реально было сбросить семь килограмм.

– Ради бокса можно и сбросить! – заметил папа.

– Ради Москвы можно сбросить! – сказала мама.

А я только улыбался – расправил плечи, как вдруг политый цветок. Я уже смирился, что никуда не поеду, что поезд, Москва и бокс будут только для Сани, а тут такое!

И не было никакой прощальной булочки, не было последнего бутерброда с вареньем, финальных пельменей, завершающего малинового мороженого – я сел на диету сразу же, вот прямо после звонка. Мне такая внезапность виделась особым мужеством, мне верилось, что она отметилась плюсиком где-то там, наверху, где кто-то невидимый заранее определяет победы в соревнованиях.

Я сел на кефир. Хорошо, если быть честным, то на обезжиренный кефир, апельсины и вареные, без соли, рыбу и мясо. Белков и фруктов я разрешил себе совсем чуть-чуть, но на кефир сделал поблажку.

Его было так много, что от скуки и отвращения я часто качал стакан из стороны в сторону, порождая густые кефирные волны, представлял в пузырьках кефира лунные кратеры, сравнивал его вкус со вкусом сметаны, молока, простокваши, которые уже смутно помнил; не раз фантазировал в стакане белый талый шоколад.

Кефира было много. И сначала он казался мне пресным, обычным, потом однажды окислел, надоев, а через несколько дней в нем начала мерещиться сладость, и она все росла, росла. Я смирился с кефиром, принюхался, пригляделся.

Как мне хватало сил на бои и тренировки – не знаю. Голова иногда кружилась, и крики Ильи Иваныча: «Голову ниже! Поджимай! Не отпускай его! Через руку!» – качались на кефирных волнах.

В Москву хотелось. Я знал о Москве немного и оттого больше выдумывал, раздувал фантазийный пузырь. Выезд из родного города в первый раз, и не куда-нибудь, а сразу в столицу, повис сладкой морковкой у носа. Морковка была молодая, отмытая, толстая.

Я взвешивался по десять раз на дню и видел – голодания и тренировок мало.

Отец каждый вечер стал забрасывать Рекса в шлейку и выводить меня на школьный двор. Рекс и отец смотрели на звезды, а я бегал вокруг школы, смотря на крыльцо, на сирень, на футбольное поле, до мельтешения, пока ноги не начинали загребать одна за другую. Сирень я не видел, но чувствовал: на каждом кругу я на секунды попадал в тугое тяжелое облако аромата и потом целый круг пытался от него отдышаться. Мутить начинало быстро: я бегал в застегнутом зимнем пуховике и мне было тошнотворно жарко.

В итоге тихого, слабого, медленного меня Рекс целовал в нос и толкал домой. Отец каждый раз набрасывал мне на голову капюшон и бодро хлопал по плечу.

Дома я любовался на темные подмышки футболки. Чем шире были пятна, тем жирнее плюсик представлялся мне в небесном зачете.

Синяя сумка стояла раскрытая с самого начала диеты. За день до моего отъезда она дождалась – я накормил ее перчатками и бинтами, формой и боксерками, и носками с Плуто, и гетрами, и новой спортивкой, в которой «никуда не стыдно». Я примерил новую капу, черную с рисунком вампирских клыков, промыл ее и убрал футляр с ней в сумку, на самое дно. Мама тоже чем-то кормила сумку, но меня те вещи совершенно не волновали. Самое ценное уже было внутри.

В Москву я выезжал с тремя лишними килограммами.

Поезд уходил поздно вечером, и я успел до отъезда напоследок оббежать школу. В желтом свете фонаря я нашел на сирени пятилистный цветок и, не жуя, проглотил его.

Это был мой последний ужин дома.

Илья Иваныч встретил нас у поезда прыгучий и бодрый. Рядом стоял заспанный Саня, похожий треугольной головой и шаром носа на Карлсона. Оставаться в весе и приходить в вес – равноценно сложно, поэтому я с силой и пониманием пожал Сане руку. Он со своим тренером ехал в другом вагоне, поэтому я одновременно поприветствовал его и попрощался.

Затем зеленый освещенный вокзал уехал вправо; пролетел мимо мост, еле мерцающий пригород, потянулись черно-синие поля. На столике появились бутылка питьевой воды и кубик тетрапака с кефиром. Потекли долгие двое суток.

Илья Иваныч разбирал со мной техники ударов, гадал сканворды, играл в слова. Он приносил мне кипяток из титана, нареза́л кривыми колесами апельсины, протирал и протягивал огурцы, завернутые в белое кефирное полотенце. Я ел смиренно, словно это было таинство, а через огурцы и апельсины я соединялся с Боксом и делался причастником вечного спорта.

В знак тренерской и чисто мужской поддержки Илья Иваныч два дня ел то же самое, что и я; вместо чая, правда, он заварил себе из пакетика кофе, признался, что безумно любит его.

Мне была приятна такая поддержка. Мне было комфортно голодать вот так, за компанию. Только ночами засыпалось плохо – от желудочной пустоты все мерещился стук: казалось, что кефирные волны изнутри бьют о картонную скалу тетрапака.

Илья Иваныч внизу долго ворочался, долго шуршал, и шуршание затихало, превратившись в робкий колбасный запах.

Подмосковье цвело сиренью, а вечером началась Москва – серыми вафлями панельных домов, мутно-серым небом, жуками машин на дорогах. Илья Иваныч смотрел на московскую серость глазами с блеском, и я верил ему – все сложится. И купол вокзала, и плитка на площади, и ступени в метро – все было серым, даже почти коричневым, но почему-то величественным: просто ко всему добавлялось слово «московское», «московская» и оттого все преображалось. Я вдыхал московский воздух глубоко, внимательно, и мне было неважно, чем он на самом деле пахнет.

В метро было страшно – непривычно и громко. Но Илья Иваныч освещал глазами мраморные коридоры и коробку вагона, это спасало, он подмигивал, он смотрел на людей и рассматривал станции, я прослеживал его взгляд и кое-как забывал о страхе. Московская улица, московская гостиница, Москва из окна… Мы бросили на кровати вещи и побежали на завтрак. В ресторане гостиницы было почти как на обычной кухне – душно, шумно, аромат яичницы мешался с запахом вареных сосисок, было совсем не величественно, но хорошо.

Илья Иваныч пробежался с большим блюдом мимо железных открытых ящиков, сел напротив меня запыхавшийся и счастливый, с цветной горкой на белом круге. Листья салата и дольки огурца на моей тарелке его смутили.

– Пару часов потерпи, взвесишься – и ка-а-ак поешь!

Я ответил кивком и улыбкой. Мимо девочка пронесла кефир в стакане. За окном начался дождь.

Я не смог съесть ничего. Какие-то граммы могли изменить очень многое, и я решил еще подержаться. Я держался уже долго, и нужно было только продолжить держаться, а не начать вдруг держаться сначала. Это было легко.

Я отпросился в зал и оставил Илью Иваныча с завтраком наедине. Переоделся в номере, проверил точность своих часов, взял полотенце и, спросив у девушке на ресепшене ориентир, пошел в зал. Ничем другим я не мог занять эти часы ожидания, не мог, не хотел и не должен был. Я видел, что возле ресепшена ребята собираются на экскурсию по Москве, но я не хотел видеть сейчас Москву, я хотел видеть себя в списках участников. Я позже все увижу, и эту Красную площадь, и большой стадион, и башню эту, и все-все-все, я позже все попробую, я попрошу Илью Иваныча, и он обязательно на все согласится, все купит, везде меня сопроводит, ничего никуда не убежит, не денется. Мне нужно было просто все это заслужить. Перед самим собой.

Во всех углах шли тренировки: «Дай по себе ударить! Не перебивай! Не опускай руки!» – голоса смешивались. Пацаны прыгали на скакалках, закрыв головы разноцветными капюшонами нескольких толстовок.

Металлические ручки тренажера разогрелись от моих ладоней. Зеленые цифры на табло дорожки мерцали и прыгали. Футболка намокала, клеилась к груди, спине. Время шло очень медленно, но шло. Все было как нужно. Больше времени – больше граммов долой.

Илья Иваныч пришел за мной немного заранее.

– Намечается мясо! – Стукнул он весело кулаком о ладонь.

Я успел принять душ, отдышаться, надеть чистые плавки, штаны. Цифры весов в раздевалке прыгали, я переносил вес с одной ноги на другую, а они прыгали. И ничего было не понять. Сердце отчего-то стучало в левом ухе. Все, что я мог еще сделать, – выжать из себя всю возможную жидкость в туалете.

Илья Иваныч переживал, почесывал макушку, так-такал, поглядывал на часы.

В кабинет для взвешивания я зашел с совершенно ледяными пальцами на руках и ногах. Разделся до трусов, отстоял очередь, стукаясь плечами о голые чужие плечи и спины. Подошел, положил на стол документы, встал на весы.

Белая квадратная платформа была холодной. Я представил, как тепло, уходящее через ступни в металл весов, забирает у меня еще какие-то граммы.

У женщины в белом халате было некрасивое лицо, брови стремились друг к другу, собирая складку. Я видел, что к шестидесяти устойчивым килограммам зеленые цифры весов набирают еще несколько сотен граммов. Женщина хмурится, женщина поднимает над листом копье ручки.

Я задрал левую ногу, правую ногу и бросил на пол плавки. Перевес все еще был.

– В двести грамм допускается, на трусы, – улыбнулась женщина. – Представим, что они есть.

И она отошла к столу. А мой озноб вдруг сменился теплом, оно потекло снежинкой от живота по телу и ударило в голову.

– Ну что, ну как? – встретил меня Илья Иваныч, потирая шею.

Я сообщил ему, что буду биться с шестидесятниками. И мы оба тихо, кивками приняли эту новость.

– На Красную? – зажегся Илья Иваныч, и я зажегся:

– Поесть!

Я бросился в столовую. Бежал по лестнице вниз и чувствовал – качает. Белыми парусами бьется внутри голод, но еще более белыми – надуты решимость и радость.

О жизни после взвешивания я прежде даже не думал. А теперь жил ее, и она была счастливой.

В столовой было по-домашнему душно и сперто. Я схватил большую тарелку, набросал на нее без разбору всего, что нашел в бульоне, на подносах и в вазах, от чего шли пар и тепло. Поставил полную тарелку на стол у окна и вернулся к напиткам.

Рядом с самоварами и россыпью чайных пакетиков стояли стаканы с кефиром, строгие, стройные. Я взял один из них в правую руку, поднял над головой холодный белый цилиндр и подошел к окну, сказал правой руке:

– Смотри, это Москва! Мы победили!