Остров Алькатрас сейчас усеян цветами: оранжевые и желтые настурции, герани, зубровка, голубые ирисы, рудбекии с темной сердцевинкой. Сквозь трещины в бетоне прогулочного плаца пробиваются ростки ибериса. Ржавый мостик, словно ковром, покрыт ледяником. «Внимание! Не входить! Собственность США», – гласит большая, желтая и заметная издалека табличка. С 21 марта 1963 года, когда последние тридцать заключенных отправились в тюрьмы, содержание которых обходится подешевле, этот знак стоит здесь лишь для проформы: охранные башни пустуют, камеры заброшены. В Алькатрасе не так уж и неприятно находиться, когда здесь только цветы, ветер, стонет буй с колоколом, а со стороны Золотых Ворот движется приливная волна, но чтобы полюбить подобное место, нужно питать слабость к катакомбам.

Иногда такая слабость мне свойственна, и об этом будет мой рассказ. Сейчас на острове Алькатрас живут всего три человека. Джон и Мари Харт до сих пор занимают квартиру, в которой провели те шестнадцать лет, что Джон работал охранником; на этом острове они вырастили пятерых детей во времена, когда их соседями были Роберт Страуд по прозвищу Птицелов и Микки Коэн; ни Птицелова, ни Коэна здесь больше нет, как и детей Хартов – они уехали, свадьбу последнего отпраздновали на острове в июне 1966 года. Есть на Алькатрасе еще один житель – бывший моряк торгового судна Билл Доэрти. Джон и Билл на пару круглосуточно присматривают за двадцатидвухакровым островом и отчитываются перед Управлением служб общего назначения. У Джона Харта есть собака по кличке Даффи. У Билла Доэрти – пес по имени Герцог. Собаки не только составляют компанию своим владельцам, но и служат первой линией обороны острова. У Мари Харт из развлечений – угловое окно, откуда открывается панорамный вид на Сан-Франциско, что лежит на берегу залива в полутора милях от острова. У окна Мари пишет «виды» или играет на органе песни вроде «Старый черный Джо» и «Пойди прочь, дай мне уснуть». Раз в неделю Харты отправляются на лодке в Сан-Франциско, чтобы зайти на почту и в магазин «Сейфуэй» в районе Марина. Время от времени Мари Харт выезжает с острова, чтобы повидаться с детьми. Ей нравится говорить с ними по телефону, но с тех пор, как японское грузовое судно повредило кабель, на Алькатрасе уже десять месяцев нет телефонной связи. Каждое утро репортер Кей-джи-о, который сообщает о пробках на дорогах, сбрасывает с вертолета «Сан-Франциско кроникл», а когда есть время, заглядывает на чашечку кофе. Больше здесь никто не бывает, кроме сотрудника Управления служб общего назначения по имени Томас Скотт, который иногда приводит с собой очередного конгрессмена, потенциального покупателя острова, или, изредка, жену с маленьким сыном – на пикник. Желающих купить остров немало, мистер Скотт говорит, что на закрытых торгах за него можно выручить около пяти миллионов долларов, но Управление не может его продать, пока Конгресс не закончит рассматривать вопрос о создании на острове «парка мира». Мистер Скотт говорит, что рад бы уже избавиться от Алькатраса, но не моргнув глазом отказаться от управления целым островом с крепостью не так-то просто.

Какое-то время назад я побывала в этой крепости вместе с ним. Даже тюрьма из детских фантазий больше похожа на тюрьму, чем Алькатрас. Решетки и провода кажутся здесь неуместной формальностью; тюрьма – это сам остров, а холодные волны прилива – ее стены. Потому ее и называют Скалой, Твердыней. Билл Доэрти с Герцогом опустили для нас причал, и пока мы взбирались в гору на его «универсале», Билл рассказывал мистеру Скотту о мелком ремонте, который он то ли сделал, то ли еще только запланировал. Ремонт смотрители острова делают единственно для того, чтобы скоротать время, ведь правительство за содержание бывшей тюрьмы не платит. В 1963 году на полноценный ремонт потребовалось бы пять миллионов долларов, именно поэтому тюрьму и забросили. Те двадцать четыре тысячи долларов в год, которые тратятся на Алькатрас, идут в основном на оплату охраны и частично на 400 тысяч галлонов воды, которые ежегодно расходуют Билл Доэрти и Харты (на самом острове пресной воды нет, что усложняет поиски застройщика), на отопление двух квартир и на кое-какое освещение. Постройки буквально заброшены. Из дверей камер вырваны замки, электронные запирающие механизмы отсоединены. Отверстия для подачи слезоточивого газа в стенах столовой пусты, от морского воздуха краска пузырится и отслаивается гигантскими бледно-зелеными и охристыми пластами. Я недолго постояла в камере Аль Капоне, – блок «Б», второй ярус, номер 200, пять футов в ширину, девять в длину, без вида, который полагался заключенным со стажем, – и прошлась по одиночному блоку, куда при закрытых дверях не проникает ни единый луч света. «Улитка Митчел, – нацарапано карандашом на стене одиночной камеры номер 14. – Единственный человек, которого застрелили за то, что он слишком медленно шел». Рядом на стене календарь, месяцы размечены карандашом, дни зачеркнуты чем-то острым – май, июнь, июль, август какого-то неизвестного года.

С тех пор как Управление приобрело Алькатрас с целью застройки, Мистер Скотт обнаружил интерес к пенологии; он рассказывал нам о побегах и мерах безопасности, показывал берег, где при попытке бегства был убит Док, сын Мамаши Баркер. (Ему приказали вернуться в тюрьму, а он ответил, что предпочтет пулю, которую и получил.) Я заглянула в душевую, где в мыльницах до сих пор лежит мыло. Повертела в руках пожелтевшую брошюру, оставшуюся с пасхальной службы (Что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес), постучала по клавишам прогнившего пианино и попыталась представить себе, какой была эта тюрьма когда-то: фонари всю ночь пляшут по окнам, охранники патрулируют коридоры, столовые приборы гремят, когда их пересчитывают и складывают в мешки, – прилежно попыталась вызвать в себе отвращение и ужас при звуке защелкивающихся дверей и отчаливающей лодки. И всё же мне было хорошо там, в развалинах, где нет ни мирской суеты, ни человеческих иллюзий; в пустоте, которую отвоевала себе природа там, где женщина играет на органе, чтобы заглушить вой ветра, а старичок играет в мяч с собакой по кличке Герцог. Я могла бы сказать, что вернулась, потому что долг есть долг, но, возможно, дело в том, что никто не просил меня остаться.