Мэтью, как всегда, оказался прав. Столик нашелся без труда. Сам ресторан – розовый взрыв с люстрами от «Тиффани», создающими романтическую атмосферу. Чтобы добавить ощущение приближающихся праздников, всюду развешаны рождественские украшения. Циничная хабалка в моей душе визжит на каждом шагу: «Изыди, Сатана!» Сумеет ли она противостоять приторному шарму, источаемому каждым квадратным дюймом этого места? Да, я в нее верю.
Слопав гору взбитых сливок с печеньками «Орео», отпиваю глоток горячего шоколада и изрекаю:
– Это слишком наивно и нереалистично, понимаешь? Я имею в виду, глупо полностью полагаться на судьбу.
С первой минуты встречи мы обсуждаем сюжет фильма.
– Не веришь, что иногда люди просто предназначены друг другу?
– Нет, Говард. Отказываюсь верить, что достаточно провести вместе один день, чтобы влюбиться. Что встреча у прилавка, где вы по случайному совпадению хотите купить одну и ту же пару перчаток, может изменить всю жизнь.
Мэтью неторопливо слизывает с ложечки банановый сплит. Хотелось бы мне быть этой ложечкой…
– После «Блумингдейлз» они проводят довольно много времени вместе, потом катаются на коньках, – напоминает он.
– Тебе кажется правдоподобным, что попытки не шлепнуться на искусственный лед способствуют влюбленности? – поднимаю бровь.
Кончик языка Мэтью задерживается на выпуклом металле. Нарочно он, что ли? Боженька Джим, пусть он отложит эту проклятую ложку!
– Дело не в этом, Грейс. На мой взгляд, в фильме говорится о том, что в один чудесный день ты встречаешь того, кого уже не можешь выбросить из головы. Просто не можешь, даже если стараешься изо всех сил.
Его голос низок и задумчив. Сглатываю слюну и отвожу глаза. Почему от этих слов мне не по себе? Похоже, не стоило вообще затевать этот разговор. Внимание, зона, зараженная запретными чувствами! Повторяю, запретная зона!
– Временами, – невозмутимо продолжает Мэтт, – мы упрямо сопротивляемся своим влечениям, и тогда сама судьба начинает тасовать нам карты… Даже если бы Джонатан не написал свой номер на пятидолларовой купюре, а Сара – на экземпляре «Любви во время холеры» или если бы их записи затерялись, эти двое все равно бы вспоминали об этой встрече. Потому что в их душах остался след.
Его слова меня словно зачаровывают. Это вообще нормально, в сюжете каждого ромкома видеть нас двоих? Наши ссоры в университете, его унылые серые костюмы, моя чересчур яркая одежда, его задевающая за живое, несмотря на всю мою враждебность, манера читать стихи. И постоянный жар, от которого алеют щеки и кровь закипает в жилах. Подобное не происходит ни с коллегами, ни с врагами, как я думала о нас вначале. Он замолкает, и мы смотрим друг на друга.
– Пора идти, – тихо говорю я, не в силах продолжать. – Зимой темнеет быстро, да еще эта погода…
– Да, для фотографий осталось всего несколько часов.
Одним глотком допиваю шоколад, Мэтью доедает свой сплит, мы одновременно встаем из-за стола и идем к кассе. Покидая ресторан, задаюсь вопросом: если бы нас не столкнула работа, вспомнила бы я когда-нибудь о ненавистном профессоре, Гондоне Мэтью Говарде? Ответ следующий: не знаю, но я счастлива, что получила возможность узнать.
Даже если оставить в стороне химию между нами, это взаимное влечение и наши возбуждающие стычки, Мэтт никакой не гондон, пусть и не пытается дать это понять другим. Вопрос стоит иначе: смогу ли я его забыть после того, как мы закончим путеводитель и наши дорожки разойдутся?
Вся утренняя фотосъемка посвящена знаковым магазинам Пятой авеню. Начиная от сетевого «Сакса» и заканчивая ювелирным «Тиффани», где в фильме Блейка Эдвардса завтракает Холли Голайтли. Что до праздничного убранства, тут ничего не отдали на волю случая. Интуиция, э-э, нас не подвела, когда мы решили отложить этот раздел до Рождества. Окна «Сакса» оформлены в стиле Белоснежки и семи гномов; стоит шагнуть за порог – и из Нью-Йорка переносишься в сказку или, по крайней мере, в эпизод сериала «Однажды в сказке». Само здание магазина – сцена светового шоу, от которого захватывает дух.
Топаем по свежевыпавшему снегу, мои ноги вязнут, а Мэтт щелкает направо и налево. По счастью, я догадалась надеть старые зимние ботинки, которые носила еще в Алтуне. К ним прилагается выцветшая горчичная куртка (крутой винтаж, поскольку я стащила ее у моего братца Зака) и меховая шапка. Последнюю, судя по тому, что она мне велика и все время съезжает на нос, я позаимствовала у другого братца, но это не точно. Мэтт, как всегда, одет безупречно – даже зимние шмотки не в состоянии испортить его внешности. На нем высокие черные ботинки со шнуровкой и лыжный костюм, сидящий как влитой. Аполлон хренов.
На дорогах, под редкими хлопьями, падающими с неба, в режиме нон-стоп продолжаются очистительные работы. Рассыпают соль, чтобы снег не успел превратиться в лед и стать причиной аварий, туда-сюда движутся неуклюжие снегоуборочные машины. Впрочем, это не портит белого волшебства Нью-Йорка, – по-моему, побелели даже воздух и ветер. Небо – один гигантский перламутровый мазок краски, сквозь которую не пробивается ни лучика солнца. И ничто не мешает ньюйоркцам играть в снежки или мастерить на тротуарах снежных баб самого невероятного вида.
После краткой остановки перед зданием «Картье», чей королевский фасад обернут красной лентой с гигантским бантом, направляемся к Флэтайрон-билдинг – знаменитому небоскребу-утюгу, одному из старейших в Нью-Йорке.
– У тебя щеки совсем белые, – говорит Мэтью. – Если замерзла или устала, давай передохнем.
Смотрю на него, смущенная неожиданной заботливостью. Оделась я основательно (пожелтевшая шерстяная майка – наследство Эллы, свитер, куртка, шерстяные колготки под вельветовыми штанами, толстые носки, шапка и шарф), но мне все равно очень холодно. Перепрыгиваю с ноги на ногу.
– Брось, все в порядке, – вру не моргнув глазом, однако Мэтью не покупается и тормозит.
Улица здесь уже расчищена. Снег свален в огромные длинные сугробы, между которыми оставлен узкий проход для пешеходов.
– Дай-ка мне свои руки.
– Говорю тебе, все в порядке.
– Пожалуйста, – не отступает Мэтт.
Вытаскиваю руки из карманов. Он сжимает мои голые пальцы своими в перчатках и смотрит так, словно я непослушный ребенок.
– О’кей, – говорю ворчливо. – Подумаешь, забыла перчатки, мне и без них хорошо.
Заледеневшие костяшки мстительно отвечают болью. Мэтью стягивает перчатки (разумеется, серые) – такие, в которых легко можно работать пальцами даже на морозе.
– Не надо, Мэтт, – пытаюсь отказываться я. – Тебе нужно фотографировать, а я руки и в карманах могу… нет, правда!
Мэтью уже застегивает липучки. Когда это он успел надеть перчатки на меня?
– Или так, или ты немедленно возвращаешься домой, Митчелл.
Прыскаю смешком:
– Давай по очереди, а?
Говард не отвечает, слишком занят: поднес мои ладони к своим губам и пытается отогреть, дуя внутрь перчаток и растирая. Жест вполне невинный, я будто вернулась в детство, но от него мое сердце принимается биться чаще, а к щекам приливает кровь.
– Так-то лучше. – Он отпускает мои руки, и сердце сжимается, словно от утраты. – Идем, «Утюг» за углом.
Подходим к небоскребу. Мэтью прилипает к видоискателю «Роллейфлекса», выискивая лучший ракурс. Я тоже хочу достать телефон, дабы увековечить изумительный пейзаж. Можно отправить снимок в наш семейный чат в «Ватсапе», куда я почти никогда не пишу. Копаюсь в сумке, ища телефон, вдруг что-то холодное легко касается моей щеки, эдакая потусторонняя ласка.
Поднимаю голову, видя краем глаза, что Мэтью делает то же самое и улыбается мне. Вновь идет снег. Не редкие крупинки, как прежде, а настоящие пушистые снежинки. Невольно отвечаю на улыбку. Да и как не улыбаться, очутившись в сказке? Атмосфера волшебная. Мэтт все улыбается.
– Какая жалость, что рядом ни одной парочки, – говорю ему. – Ты мог бы сделать потрясающее фото.
Он задумывается на секунду.
– Есть ты.
Открываю рот:
– Я?
– Ну да, – повторяет он и прищуривается, точно раздевая меня взглядом. – Встань вон туда.
Мэтью показывает на середину дороги. Мы идем теперь по проезжей части. Все офисы, похоже, закрыты, и эта часть улицы совершенно пуста. Снег заглушает звуки, отчего кажется, будто я угодила в некую параллельную реальность.
– Нет, Мэтт, мне неловко. И потом, глянь, как я одета!
– Ты великолепна, – отвечает уверенно.
– Похожа на манекен, наряженный продавцом-дальтоником?
– Грейс, ты прекрасна, твою красоту ничто не может затмить, даже это. – Он обводит рукой падающий снег и Манхэттен, переливающийся рождественскими огнями.
Опускаю глаза, не зная, что сказать. Интересно, куда подевалась старая добрая Грейс? Сейчас в моей голове безостановочно вертится: «ты прекрасна» и «необходимо снова начать с того места, где мы остановились прошлым утром».
– Не хочу, чтобы мое фото оказалось в путеводителе, – бормочу, вставая, где он показал.
Этот поганец даже не говорит мне, что я должна делать. Молча щелкает затвором, пока я распространяюсь о своих желаниях и нежеланиях.
– Не переживай, Митчелл, – довольно говорит Мэтт. – Этот снимок не для путеводителя. Он только для меня.
Снегопад все гуще, и город окончательно замирает. Мы ныряем с мороза в «Гарри Поттер Нью-Йорк» с намерением выпить чего-нибудь горяченького в их баре «Усладэль». Заодно съедаем по фирменному бутерброду и, немного побродив по магазину, вновь выходим на улицу. На часах четыре.
– Что нам осталось? – спрашиваю, поплотнее заматываясь шарфом.
– Каток Уоллмана, где Сара и Джонатан катаются в начале «Интуиции».
– И где в конце фильма объясняются в любви, – добавляю, смутно припоминая ролик с «Ютуба».
– Но ты устала, и чертовски холодно. Давай сходим завтра. Или уж я один…
– Снег идет точь-в-точь как в фильме, – размышляю я. – Завтра может ничего не получиться. Весь город ломанется в Центральный парк.
– Значит, идем?
Киваю, и мы топаем к ближайшей станции метро.
По дороге к катку Мэтью снимает виды на Боу-бридж и аллеи. Людей на льду не так много, как обычно, но все же несколько отважных пар бросили вызов стихии, чтобы здесь покататься. В ледяном зеркале отражаются небоскребы Финансового квартала, где многие сотни окон перемигиваются, зажигаются и гаснут одновременно. Уже почти стемнело. Очарование этой минуты таково, что не верится.
– Бабушка как-то привела меня на каток. Мне было тринадцать, – говорит Мэтт, нарушив молчание.
Мы стоим, опершись о бортик.
– Выходит, ты соврал, когда сказал, что никогда не катался?
– Едва надев коньки, я грохнулся навзничь и растянул запястье, – неловко признается он. – С тех пор на лед ни ногой.
– Слушайте все! Профессор Говард в детстве был трусишкой, – со смехом пихаю его в бок.
– Бабушка уговаривала меня попробовать еще раз. Мол, падать – это нормально, падая, ты учишься держать удар, оно и в жизни так: падай и вставай. Но я ей не поддался.
Почему Мэтью вырастили бабушка и дедушка? Что с его родителями? Вопросы, которые давно хочется ему задать, но я никогда не решусь. Через что он прошел? При мысли, что кто-то причинял ему боль, накатывает жгучая злоба. Попадись мне этот тип, дорого бы заплатил. Ясно одно: с Мэттом случилось что-то плохое, я физически это чувствую.
– Бабушка всегда была очень храброй, а я – книжным червем. Любил учиться, был чувствителен к словам, приверженцем научных теорий и тому подобное. После смерти дедушки в ее душе что-то надломилось. – Он провожает глазами пару за сорок, скользящую рука об руку. – Ее разум просто отказался принять этот факт и начал разваливаться. Симптомы появились еще до того, но уход дедушки Пола стал последней каплей. Она начала уплывать во времени – то ли стараясь забыть, то ли потому, что лишилась спасательного круга.
Я смотрю в небо и думаю о Роуз, о незнакомом человеке, которого они с Мэтью любили. В горле появляется ком, мне делается очень грустно. Пусть в моей жизни бардак, разборки с Клэри и я не оправдала ожиданий родителей, все же мне повезло. У меня есть семья. Шумная, временами невыносимая, но есть. У Мэтью только бабушка, да и та не в своем уме. Он совсем один, потому и цепляется так за редкие минуты, когда она его узнаёт.
Твердо беру его за руку и решительно приказываю:
– Хватит на сегодня фотографий!
– Что ты задумала?
– Пришла моя очередь тебя учить, – киваю на каток. – Ты же собирался искать тренера, если не ошибаюсь?
Он грустно улыбается:
– Предупреждаю, Митчелл, в качестве ученика я тоже весьма требователен.
– Просто ты еще не видел меня на коньках, Говард. Из застенчивой студентки я превращусь в суровую бывшую чемпионку города. Ну что, трясешься от страха?
– По рукам, – соглашается он, и я отправляюсь к пункту проката.
Десять минут спустя, оставив рюкзаки в шкафчиках, мы зашнуровываем коньки. Я не выходила на лед с прошлой зимы. Каждый год, возвращаясь на Рождество в Алтуну, я хожу на каток с Эллой и Ричардом – оба отнюдь не безнадежны. Мэтью мертвой хваткой цепляется за бортик, окружающий огромную ледяную плоскость, словно боится упасть и разбиться на тысячу осколков.
– Придется расстаться с бортиком, если хочешь чему-то научиться, профессор, – усмехаюсь я и выкатываюсь на лед.
Лезвием конька (довольно тупым) пробую лед, выдыхаю и захожу на первый круг. Мэтью мрачно смотрит на меня, а я уже лечу, раскинув руки и слегка пригнувшись, чтобы прыгнуть. Прыгаю и на вираже торможу рядом с Мэттом, полная адреналина.
– Вот зараза, – рычит он при виде моей ликующей физиономии.
– Теперь ты знаешь, что чувствуешь, находясь по другую сторону кафедры, – радуюсь я. – Ну же! Иди сюда. Один шажок за другим. Давай руку! Всего-то и надо держать равновесие.
Он без энтузиазма отпускает бортик и кое-как ковыляет ко мне. Впервые вижу его настолько неуверенным в себе. Наконец-то обнаружилась ситуация, в которой Мэтью Говард такой же неумеха, как и большая часть человечества. При взгляде на то, как он двигается, раздосадованный и смущенный, невозможно удержаться от смеха.
– Ты же не Чайковского на пуантах танцуешь, Мэтт! Ставь ступню на все лезвие.
Злится, но слушается. Всякий раз, когда он приближается, готовый схватить меня за руку, я чуть-чуть отъезжаю, чтобы понял – это не так уж сложно.
– У студента есть определенный потенциал, но он не прилагает стараний, – поддразниваю я.
Синие глаза зыркают на меня с яростью, и я отъезжаю еще немного.
– А теперь, дамы и господа, Грейс Митчелл попробует исполнить лутц!
Раскручиваюсь и исполняю один из базовых прыжков. Выходит далеко не идеально, слишком долго я не тренировалась, но какая-то девочка хлопает в ладоши.
– Грейс!
– Не останавливайтесь, профессор. Шажок, еще шажок… – отмахиваюсь от него, переключив внимание на девочку.
Киваю ей – мол, смотри – и исполняю немного недокрученный волчок. Посылаю зрительнице воздушный поцелуй и возвращаюсь к своему любимому ученику.
– Чертова хвастунишка, – ругается тот, но лицо у него явно повеселело.
– Еще два балла мисс Митчелл за прекрасный волчок, – говорю вслух, кружась в новом вихре. – Безупречно и изящно, – продолжаю типично судейским тоном и склоняюсь в поклоне перед Мэтью.
Он не может дольше притворятся сердитым.
– Здорово катаешься. Я тебя спросил, ты счастлива?
– Судьи не уверены, что расслышали вопрос, – прикладываю ладонь к уху. – Оно и понятно: трибуны ревут, приветствуя нашу чемпионку…
– Ты здорово катаешься! – повышает голос Мэтт. – А теперь подойди ко мне, пожалуйста.
Подкатываюсь к нему, беру за руку:
– Ты поразил меня в самое сердце тем, что до сих пор на ногах. – Я вздрагиваю, когда наши пальцы соприкасаются. – Да ты весь заледенел! Все, пора меняться.
Начинаю стягивать перчатки, но он меня останавливает:
– Оставь. Лучше простужусь сам, чем позволю простудиться моей чемпионке.
Не надо зацикливаться на слове «моей». Знаю, что не надо. Просто дурацкое выражение, случайно вырвалось, мы же перешучиваемся… Однако слово продолжает звучать. Мы слишком близко, синие глаза смотрят прямо в мои. Его голубая шапочка бела от снега. Мэтью такой красивый, что приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не поцеловать его.
– По одной на каждого, – предлагаю я.
Теперь он смотрит только на мои губы.
– Что ты сказала? – шепотом переспрашивает Мэтт.
– По перчатке на брата, – стягиваю правую и отдаю ему.
– А как же вторая рука?
– Полагаю, ею мне придется держать вас, профессор, чтобы вы не грохнулись.
– По перчатке на брата, – повторяет он. – Прямо как у Сары и Джонатана в фильме. Это судьба.
Замечаю совпадение.
– Я не верю в судьбу.
– Что же, назовем это обычной вежливостью коллег по работе.
– Все лучше, чем судьбой.
– Не могли бы вы продолжить обучение, мисс Митчелл? – Он надевает перчатку и протягивает мне руку.
– Продолжайте в том же духе, профессор Говард, и я буду к вам терпимее. К пожилым ученикам следует быть внимательной.
Обменявшись тычками в бок, мы рука об руку катим по льду.