Долгие разговоры являются счастливой привилегией людей, которым нечего сказать друг другу. После блаженства молчать и желать, бесспорно, не меньшее блаженство – много и долго разговаривать без слов. Спустя два часа после отсылки кареты кардинал и графиня как раз дошли до такого состояния, о котором мы говорим. Графиня сдалась, кардинал победил, и однако же, кардинал был рабом, а графиня победительницей.

Двое мужчин обманываются, подавая друг другу руки. Мужчина и женщина обманываются, целуясь.

Но здесь каждый обманывал друг друга лишь потому, что другой хотел быть обманутым.

У каждого была своя цель. Для достижения ее необходимо было сближение. Так что каждый достигал своей цели.

Кардинал даже не дал себе труда скрывать нетерпение. Он лишь ограничился ничтожной уловкой, переведя разговор на Версаль и на почести, которые ожидают новую любимицу королевы.

– Королева великодушна, – заметил он, – и ничего не жалеет для тех, кого любит. У нее редкостное умение давать мало многим и много немногим друзьям.

– Так вы полагаете, что она богата? – спросила г-жа де Ламотт.

– Она умеет добывать средства одним-единственным словом, жестом, улыбкой. Ни один министр, за исключением, быть может, Тюрго[115], не отважился отказать, когда королева что-либо просила.

– А вот я, – сказала г-жа де Ламотт, – видела королеву не столь богатую, как вы рассказываете. То была бедная королева или, верней, бедная женщина.

– Как это понимать?

– Можно ли назвать богатым человека, вынужденного обрекать себя на лишения?

– На лишения? Ну-ка, ну-ка, дорогая Жанна, рассказывайте.

– Я расскажу лишь то, чему была свидетельницей, ничего не убавляя и не прибавляя.

– Я весь внимание.

– Представьте себе жесточайшие пытки, которые претерпела эта несчастная королева.

– Пытки? Какие же?

– Дорогой принц, известно ли вам, что это такое – желание женщины?

– Нет, но я жажду, графиня, чтобы вы просветили меня.

– Так вот, у королевы есть одно несбыточное желание.

– И кого же она желает?

– Не кого, а что.

– Хорошо, что же она желает?

– Бриллиантовое ожерелье.

– Погодите, погодите. Уж не имеете ли вы в виду бриллианты Бемера и Босанжа?

– Именно их.

– Ну, графиня, это давняя история.

– Давняя она или новая – не важно. И все же скажите, разве не должна приводить королеву в совершенное отчаяние невозможность получить то, что едва не получила простая фаворитка. Проживи Людовик Пятнадцатый еще две недели, и Жанна Вобернье[116] имела бы то, что недостижимо для Марии-Антуанетты.

– А вот тут, дорогая графиня, вы заблуждаетесь. Королева раз пять-шесть могла получить эти бриллианты, но всякий раз отказывалась.

– Вот как?

– Уверяю вас, король предлагал ей ожерелье, но она отказалась принять его даже из рук короля.

И кардинал рассказал историю с военным кораблем.

Жанна жадно слушала, но, когда кардинал закончил, бросила:

– Ну и что?

– Как это ну и что?

– Что все это доказывает?

– Думаю, что она их не хотела.

Жанна пожала плечами:

– Да неужто вы, знающий женщин, знающий двор, знающий королей, можете поверить в это?

– Бог мой, я просто говорю, что она отказалась.

– Мой дорогой принц, это свидетельствует лишь об одном: королеве нужно было произнести красивые слова, которые снискали бы ей популярность, что она и сделала.

– Так вот какова ваша вера в королевские добродетели, – усмехнулся кардинал. – Экий же вы скептик! Да в сравнении с вами апостол Фома – пламенный верующий.

– Пусть я скептик, пусть я верующая, но в одном я вас уверяю…

– В чем же?

– В том, что королева, хоть и отказалась от ожерелья, безумно жаждет иметь его.

– Дорогая моя, все это ваши выдумки. Поверьте мне, у королевы при всех ее недостатках есть одно великое достоинство.

– Какое?

– Она бескорыстна! Она равнодушна к золоту, серебру, к драгоценным камням. Она ценит минералы по их качествам, и для нее цветок, приколотый к корсажу, равноценен бриллиантам в ушах.

– Я вовсе не спорю. Но только сейчас я утверждаю, что она умирает от желания повесить на шею шесть десятков бриллиантов.

– Докажите же, графиня!

– Нет ничего проще: я недавно видела ожерелье.

– Вы?

– И не только видела, но и держала в руках.

– Где?

– Все там же, в Версале.

– В Версале?

– Да, когда ювелиры принесли его, чтобы попытаться в последний раз соблазнить королеву.

– Да, оно прекрасно.

– Оно великолепно.

– Значит, как истинная женщина, вы понимаете, какие мысли пробуждает это ожерелье.

– Я даже понимаю, что из-за него можно потерять аппетит и сон.

– Какая жалость, что у меня нет корабля, чтобы отдать его королю!

– Корабля?

– Да. Король взамен дал бы мне ожерелье, а как только я получил бы его, вы смогли бы спокойно есть и спать.

– Вы смеетесь?

– Клянусь вам.

– В таком случае я скажу вам кое-что, чем вы будете изрядно удивлены.

– Ну, скажите.

– Я не взяла бы это ожерелье.

– Тем лучше, графиня, потому что я все равно не смог бы вам его подарить.

– Увы, этого не можете ни вы, ни кто другой, что прекрасно понимает королева, и оттого она так жаждет его иметь.

– Но повторяю, король предлагал ей это ожерелье.

Жанна сделала неуловимый жест, словно говорящий о том, как ей надоело все это выслушивать.

– А я, – объявила она, – говорю вам, что женщины, как правило, любят, когда подарки им делают люди, не принуждающие принимать их.

Кардинал внимательно посмотрел на Жанну.

– Я не вполне понимаю, – сказал он.

– Вот и отлично, и вообще довольно об этом. Что вам, в конце концов, до этого ожерелья, коль вам его никогда не иметь?

– О, будь я королем, а вы королевой, я принудил бы вас принять его.

– Ну что ж, хоть вы и не король, принудьте королеву принять его и посмотрите, будет ли она гневаться на такое принуждение.

Кардинал вновь взглянул на Жанну.

– А вы уверены, что не ошибаетесь? – спросил он. – Королеве и впрямь хочется иметь его?

– Безумно хочется. Послушайте, дорогой принц, вы мне говорили, или я слышала от кого-то другого, что вы не огорчились бы, если бы стали министром?

– Вполне возможно, графиня, что я говорил это.

– В таком случае, дорогой принц, побьемся об заклад…

– На какой предмет?

– Что королева назначит министром человека, который устроит так, что через неделю это колье будет лежать на ее туалете.

– О графиня!

– Я сказала то, что думаю. Или вы предпочитаете, чтобы я не высказывала вслух свои мысли?

– Ни в коем случае!

– Впрочем, сказанное мной к вам не имеет ни малейшего отношения. Вы ведь, ясное дело, не швырнете полтора миллиона ради королевского каприза, ей-ей, это была бы слишком дорогая плата за министерский портфель, которого вы достойны и который получите даром. Так что считайте все, что я тут наговорила, глупой болтовней. Я ведь словно попугай: меня выставили на солнце, оно ослепило меня, и вот я все твержу, что мне жарко. Ах, монсеньор, знали бы вы только, какое это тяжкое испытание для бедной провинциалки – такой вот счастливый день! Чтобы смотреть, не жмурясь, на ослепительное сияние, нужно быть, как вы, орлом.

Кардинал мечтательно задумался.

– Я понимаю, – промолвила Жанна, – теперь вы худо обо мне думаете, считаете меня настолько вульгарной и ничтожной, что даже не удостаиваете разговором.

– С чего вы взяли?

– Я осмелилась судить о королеве.

– Графиня!

– Ну что вы хотите? Я решила, что ей хочется иметь это ожерелье, потому что, глядя на него, она вздохнула. Будь я на ее месте, мне страшно хотелось бы получить его. Так что извините мою слабость.

– Вы восхитительная женщина, графиня. В вас невероятным образом сочетаются, как вы выразились, слабость или, верней, мягкость сердца и сила ума. В иные моменты в вас столь мало от женщины, что я просто пугаюсь. Но зато в другие вы так прелестны, что я благословляю за это небо и благословляю вас.

И галантный кардинал подкрепил комплимент поцелуем.

– Ладно, не будем больше об этом, – сказал он.

«Не будем так не будем, – подумала Жанна, – но, похоже, рыбка клюнула».

Однако, сказав «не будем больше об этом», кардинал тут же вернулся к этой теме:

– И вы считаете, что это Бемер приходил?

– Вместе с Босанжем, – с самым невинным видом уточнила Жанна.

– Босанж… Постойте, – словно припоминая, проговорил кардинал, – Босанж… Это, кажется, его компаньон?

– Да, высокий, худой.

– Точно он.

– А где он живет?

– То ли на набережной Феррайль, то ли на набережной Эколь, точно не знаю, во всяком случае где-то неподалеку от Нового моста.

– Вы правы, у Нового моста. Проезжая там в карете, я заметила эту фамилию над одной из дверей.

«Однако, – подумала Жанна, – рыбка все глубже и глубже заглатывает крючок».

Жанна не ошиблась: крючок был проглочен, и весьма основательно.

Словом, на следующее утро, покинув домик в Сент-Антуанском предместье, кардинал велел везти себя прямиком к г-ну Бемеру.

Он собирался сохранить инкогнито, но Бемер и Босанж все-таки были придворными ювелирами и, едва он заговорил, стали обращаться к нему «ваше высокопреосвященство».

– Да, вы правы, титулуя меня, – сказал им кардинал, – но, уж коль скоро вы меня узнали, постарайтесь хотя бы, чтобы не узнали другие.

– Ваше высокопреосвященство может быть спокойно. Мы ждем приказов от вашего высокопреосвященства.

– Я приехал к вам купить бриллиантовое ожерелье, которое вы вчера демонстрировали королеве.

– Мы в полном отчаянии, но ваше высокопреосвященство пришли слишком поздно.

– Как так?

– Оно продано.

– Это невозможно. Еще вчера вы его вновь предлагали ее величеству.

– Которая опять отказалась, монсеньор, отчего в силе осталась прежняя сделка.

– И с кем же она заключена? – поинтересовался кардинал.

– Это тайна, монсеньор.

– Слишком много тайн, господин Бемер.

И кардинал встал.

– Но, ваше высокопреосвященство…

– Я-то думал, сударь, – не дал ему закончить кардинал, – что ювелир французской короны должен радоваться, что может продать эти прекрасные драгоценности во Франции, но вы предпочитаете Португалию. Как вам угодно, господин Бемер.

– Монсеньору все известно! – воскликнул ювелир.

– А что вы нашли в этом удивительного?

– Но если монсеньору все известно, то, значит, только от королевы.

– И что из того? – бросил г-н де Роган, не отрицая предположения, польстившего его тщеславию.

– Но, монсеньор, это многое меняет.

– Объяснитесь, я не понял вас.

– Ваше преосвященство, вы позволите мне говорить с вами со всей откровенностью?

– Говорите.

– Ну так вот, королева хочет иметь наше ожерелье.

– Вы так думаете?

– Мы совершенно уверены.

– Почему же тогда она не купила его?

– Потому что она отказалась принять его от короля, а перемена этого решения, которое принесло ей столько восхвалений, значила бы, что она уступила капризу.

– Королева выше того, что о ней говорят.

– Да, если это говорит народ или даже придворные, но если король…

– Но разве вы не знаете, что король хотел подарить это ожерелье королеве?

– Разумеется, но он поспешил поблагодарить королеву, когда она отказалась от него.

– Ну а что думает на этот счет господин Бемер?

– Что королева хотела бы иметь ожерелье, но не участвуя в его покупке.

– Вы ошибаетесь, сударь, – ответил кардинал. – Речь вовсе не об этом.

– И это крайне досадно, монсеньор, потому что это единственная причина, по которой мы можем взять назад слово, данное португальскому послу.

Кардинал задумался.

Как бы мощна ни была дипломатия дипломатов, она всегда пасует перед дипломатией купцов. Во-первых, дипломат почти всегда ведет торг из-за ценностей, которыми он не обладает; торговец же держит, сжимает в когтях вещь, возбуждающую вожделение: купить ее у него, даже заплатив втридорога, – это почти что отнять.

Г-н де Роган, видя, что находится во власти этого человека, сказал:

– Если вам угодно, сударь, можете предположить, что королеве хочется иметь ваше ожерелье.

– Но это же все меняет, ваше высокопреосвященство. Когда речь идет о том, чтобы дать преимущество королеве, я могу расторгнуть любую сделку.

– За сколько вы продаете ожерелье?

– За полтора миллиона ливров.

– И как же будет происходить продажа?

– Португалец платит мне задаток, я сам везу ожерелье в Лиссабон, и там мне выдают вексель на предъявителя.

– У нас такой способ платежа, господин Бемер, не практикуется, но задаток, если он в разумных пределах, вы получите.

– Сто тысяч ливров.

– Это можно найти. А остальное?

– Ваше высокопреосвященство, очевидно, хотели бы рассрочку? – поинтересовался Бемер. – При гарантии вашего высокопреосвященства все возможно. Но только в рассрочке кроется убыток, поскольку, прошу заметить, монсеньор, при сделке на такую сумму цифры вырастают сами по себе без всяких пропорций. Процент с полутора миллионов при пяти процентах составляет семьдесят пять тысяч, а пять процентов для купца – это чистое разорение. Приемлемая ставка – десять процентов.

– Значит, по вашим подсчетам, это будет сто пятьдесят тысяч?

– Да, монсеньор.

– Договоримся, господин Бемер, так: вы продаете ожерелье за миллион шестьсот тысяч и оставшиеся полтора миллиона получаете в три срока в течение года. Согласны?

– Ваше высокопреосвященство, в этом случае мы теряем пятьдесят тысяч ливров.

– Не думаю, сударь. Получи вы завтра полтора миллиона ливров, вы оказались бы в затруднительном положении: ювелир не покупает земли такой стоимости.

– Нас двое, монсеньор; у меня есть компаньон.

– Я согласен с вами, но это не имеет никакого значения, и вам куда удобнее будет получать каждые четыре месяца по пятьсот тысяч, то есть по двести пятьдесят каждому.

– Ваше высокопреосвященство забывает, что эти бриллианты принадлежат не нам. О, будь они нашей собственностью, мы были бы достаточно богаты, чтобы не беспокоиться ни о сроках платежей, ни о продаже их для возмещения капитала.

– А кому же они принадлежат?

– Примерно десятку наших кредиторов. Мы покупали камни по отдельности. За один мы должны в Гамбурге, за другой в Неаполе, еще за один в Буэнос-Айресе, за два в Москве. Наши кредиторы ждут продажи ожерелья, чтобы получить деньги. Нашей тут будет лишь прибыль, которую мы получим, но, увы, монсеньор, за это время, что мы пытаемся продать это злосчастное ожерелье, то есть почти за два года, мы потеряли уже двести тысяч. Так что сами судите, в барыше ли мы.

Г-н де Роган прервал Бемера:

– Все это прекрасно, но я не видел самого ожерелья.

– Вы правы, ваше высокопреосвященство, вот оно.

И Бемер после обычных предосторожностей протянул г-ну де Рогану драгоценное украшение.

– Великолепно! – воскликнул кардинал, любовно притрагиваясь к застежке, которая, как он полагал, касалась шеи королевы.

Когда же его пальцы насытились симпатическими токами, что могли остаться на поверхности камней, он спросил:

– Мы договорились? Дело слажено?

– Да, ваше высокопреосвященство, и я сию же минуту еду в посольство, чтобы расторгнуть договоренность.

– Вот уж не думал, что посол Португалии сейчас находится в Париже!

– Да, господин да Суза как раз тут, он приехал инкогнито.

– Чтобы договориться о покупке, – рассмеялся кардинал.

– Да, монсеньор.

– Бедный Суза! Я ведь хорошо знаю его. Бедный Суза!

И кардинал снова захохотал.

Г-н Бемер счел своим долгом разделить веселость высокого покупателя.

И они, стоя над футляром с ожерельем, долго и весело прохаживались насчет португальского посла.

Г-н де Роган собрался уходить.

Г-н Бемер остановил его.

– Не соблаговолит ли ваше высокопреосвященство сказать, как будет произведен расчет? – осведомился он.

– Как обычно.

– Через управляющего вашего высокопреосвященства?

– Нет-нет, это не касается никого, кроме меня. Вы будете иметь дело только со мной.

– И когда?

– Прямо с завтрашнего дня.

– Сто тысяч ливров?

– Завтра я вам их доставлю.

– Хорошо, монсеньор. А векселя?

– Завтра здесь же я их и подпишу.

– Так будет лучше всего, монсеньор.

– И поскольку, господин Бемер, вы – человек, знающий, что такое тайна, хорошенько запомните: в ваших руках оказалась одна из величайших тайн.

– О ваше преосвященство, я все понимаю и буду достоин доверия, как вашего, так и ее величества королевы, – хитро ввернул г-н Бемер.

Г-н де Роган покраснел и вышел, взволнованный, но счастливый, как подобает человеку, который в приступе страсти идет на полное разорение.

На следующий день г-н Бемер с чопорным видом отправился в португальское посольство.

Когда он собирался постучаться в дверь, первый регистратор посольства г-н Дюкорно давал отчет первому секретарю г-ну Босиру, а посол дон Мануэл да Суза излагал новый план кампании компаньону и одновременно первому камердинеру.

После первого визита г-на Бемера на улицу Жюсьен особняк совершенно преобразился.

Весь персонал, выгрузившийся, как мы уже рассказывали, из двух почтовых карет, разместился в соответствии с должностями и функциями, каковые предназначалось исполнять каждому в доме нового посла.

Следует отметить, что компаньоны, распределив роли, которые они отменно исполняли перед тем, как сменить их, имели возможность лично следить, чтобы не стать жертвами обмана, что, надо признать, всегда воодушевляет, сколь бы тяжки ни были труды.

Г-н Дюкорно, очарованный сообразительностью прислуги, не меньше восхищался и послом, который столь мало озабочен национальными предрассудками, что весь штат посольства, начиная от первого секретаря и кончая последним лакеем, набрал из одних французов.

Он был переполнен восхищением до такой степени, что, знакомя г-на де Босира с цифрами и суммами, завел с ним долгий разговор, пересыпанный похвалами главе посольства.

– Понимаете, – объяснял Босир, – Суза – не из тех замшелых португальцев, цепляющихся за нравы четырнадцатого века, каких вы найдете тьмы и тьмы у нас в провинциях. Нет, Суза – это дворяне, повидавшие мир, владеющие миллионами, и, приди им в голову такая прихоть, они вполне могли бы стать где-нибудь и королями.

– Но такая прихоть к ним не приходит, – остроумно заметил г-н Дюкорно.

– А зачем им это, господин регистратор? Ежели у тебя несколько миллионов и княжеский титул, разве ты не равен королям?

– Господин секретарь, но это уже почерпнуто из философских доктрин! – воскликнул удивленный Дюкорно. – Я не ожидал услышать из уст дипломата максимы равенства.

– Ну, мы составляем исключение, – ответил Босир, несколько раздосадованный собственной оплошностью. – Хотя мы и не вольтерьянцы или там армяне наподобие Руссо[117], но осведомлены и о философских идеях, и о естественных теориях неравенства сословий и умственных способностей.

– Знайте же, – с воодушевлением воскликнул регистратор, – Португалии повезло, что она такое маленькое государство!

– Вот как? Почему же?

– Потому, сударь, что, имея у власти таких людей, она очень скоро станет великой.

– О, вы нам льстите, дорогой регистратор! Мы занимаемся политикой, как философы. Это выглядит благородно, но находит мало последователей. Однако оставим это. Значит, вы говорите, в кассе сто восемь тысяч ливров?

– Да, господин секретарь, сто восемь тысяч.

– И никаких долгов?

– Ни денье.

– Образцовый порядок! Дайте мне, пожалуйста, ведомость.

– Вот она. Господин секретарь, а когда же представление ко двору? Должен вам сказать, в квартале все страшно любопытствуют, идут бесконечные толки, более того, все прямо-таки обеспокоены.

– Даже так?

– Да, и время от времени около особняка появляются люди, которым явно хотелось бы, чтобы двери у нас были стеклянными.

– Люди? – переспросил Босир. – Это что же, жители квартала?

– Не только. Господин посол прибыл с секретной миссией, и, сами понимаете, полиция тут же принялась выведывать, что это за миссия.

– Да, я тоже так думаю, – согласился весьма встревоженный Босир.

– Подойдите-ка сюда, господин секретарь, – сказал Дюкорно и подвел Босира к зарешеченному окну, частично глядящему на угол одного из флигелей дома. – Видите там, на улице, фигуру в изрядно засаленном коричневом балахоне?

– Вижу.

– Как он смотрит сюда, а?

– И впрямь. Как вы думаете, кто он?

– Откуда ж мне знать… Быть может, шпион господина де Крона.

– Вполне возможно.

– Между нами говоря, господин секретарь, господин де Крон как начальник полиции и в подметки не годится господину де Сартину. Вы знали господина де Сартина?

– Что вы, сударь, откуда!

– О, уж он бы раз десять все разнюхал. Правда, вы предпринимаете предосторожности…

Тут прозвенел звонок.

– Господин посол вызывает, – поспешно сказал Босир, которому от этого разговора стало немножко не по себе.

Он с силой распахнул дверь и обеими ее створками сшиб наземь двух своих компаньонов, одного с пером за ухом, третьестепенного писца, а второго с метелкой в руке, лакея, которые сочли беседу чрезмерно долгой и захотели принять в ней участие, хотя бы даже на слух.

Из этого Босир заключил, что ему не доверяют, и решил удвоить осторожность.

Однако, направляясь к послу, он успел пожать в темноте руки двум своим друзьям и сообщникам.