Бийо купался в блаженстве.

Он взял Бастилию; освободил Жильбера; он отмечен Лафайетом, который назвал его по имени.

Наконец, он видел похороны Фулона.

Немногие люди в ту эпоху были столь ненавидимы, как Фулон; соперничать с ним в этом отношении мог, пожалуй, один-единственный человек, его зять Бертье де Савиньи.

Обоим повезло на другой день после падения Бастилии.

Фулон умер, а Бертье бежал.

Всеобщая ненависть к Фулону достигла своего пика, когда после отставки господина Неккера он согласился принять пост добродетельного женевца, как называли в те времена г-на Неккера, и три дня пробыл генеральным контролером.

Поэтому на его похоронах изрядно попели и поплясали.

Кому-то пришло в голову вытащить тело из гроба и повесить его, но Бийо влез на тумбу и произнес речь о том, что мертвых следует уважать, так что катафалк беспрепятственно продолжал путь.

Что до Питу, он был причислен к героям.

Питу был другом господ Эли и Юлена, которые оказывали ему честь своими поручениями.

Кроме того, он был доверенным лицом Бийо, того самого Бийо, который был отмечен, как мы уже сказали, самим Лафайетом, причем Лафайет время от времени поручал фермеру охранять его, ценя широкие плечи и достойные Геракла кулаки Бийо.

С тех пор как король прибыл в Париж, Жильбер, которого г-н де Неккер свел с лицами, возглавлявшими Национальное собрание и муниципалитет, без устали трудился над воспитанием новорожденной революции.

Поэтому ему было не до Бийо и не до Питу, и те со всем пылом ринулись в собрания третьего сословия, на которых вовсю спорили о высокой политике.

Наконец однажды, когда Бийо, который перед тем три часа кряду излагал перед выборщиками свои воззрения на снабжение Парижа и теперь, утомясь от собственной болтовни, но в глубине души гордясь своим красноречием, предавался блаженному отдохновению под монотонный ропот речей других ораторов, которых он и не думал слушать, примчался смущенный Питу, угрем проскользнул в зал собраний в ратуше и взволнованным голосом, разительно отличавшимся от обычного его рассудительного тона, воскликнул:

– Господин Бийо! Дорогой господин Бийо!

– Ну? Что такое?

– Большая новость!

– Добрая?

– Блистательная!

– Что случилось?

– Вы знаете, я ходил в клуб Добродетелей, что у заставы Фонтенбло.

– Да, знаю. И что же?

– Что же? Там сказали неслыханную вещь.

– Какую?

– Вы знаете, что этот негодяй Фулон притворился мертвым и даже разыграл собственные похороны?

– Как! Неужели он притворился мертвым? Как! Неужели он разыграл свои похороны? Черт побери, он в самом деле умер, я же сам видел, как его хоронили.

– Так вот, господин Бийо, он жив.

– Жив?

– Жив, как мы с вами.

– Ты не в своем уме!

– Дорогой господин Бийо, я в своем уме. Предатель Фулон, враг народа, кровопийца и спекулянт, вовсе не умер.

– Говорю тебе: его похоронили, у него был апоплексический удар, и повторяю, я видел, как его хоронили, и сам остановил людей, которые хотели вытащить его из гроба и повесить.

– А я только что видел его живым, вот!

– Ты видел?

– Как вас сейчас, господин Бийо. Говорят, умер не он, а один из его слуг, и этот негодяй велел похоронить его как аристократа. А теперь все раскрылось: он пошел на это, опасаясь народной мести.

– Расскажи-ка мне все, Питу.

– Давайте выйдем в переднюю, господин Бийо, там нам будет удобнее.

Они перешли из зала в переднюю.

– Прежде всего, – начал Питу, – надо выяснить, здесь ли господин Байи.

– Рассказывай, он здесь.

– Ладно. Я, значит, был в клубе Добродетелей и слушал там речь одного патриота. Того самого, который делал ошибки во французском языке! Сразу видно, что он не воспитывался в пансионе аббата Фортье.

– Продолжай, – отозвался Бийо. – Ты же прекрасно знаешь, что можно быть добрым патриотом и притом не уметь ни читать, ни писать.

– Это верно, – согласился Питу. – Он все говорит, как вдруг в зал вбегает запыхавшийся человек с криком: «Победа! Победа! Фулон не умер, он жив! Я его разоблачил, я его нашел!»

Там все оказались вроде вас, папаша Бийо, никто не хотел ему поверить. Одни восклицали: «Как! Фулон?» – «Ну да». Другие говорили: «Полноте!» – «Ничего не полноте». Третьи заявляли: «Раз ты нашел Фулона, то должен был вместе с ним найти и зятя его Бертье».

– Бертье? – вскричал Бийо.

– Да, Бертье де Савиньи. Да вы его знаете – он интендант в Компьене, друг господина Изидора де Шарни.

– Еще бы не знать! Он так резок со всеми на свете и так любезен с Катрин.

– Вот именно, – подтвердил Питу. – Мерзкий откупщик, еще один кровопийца на теле французского народа, ничтожество, позор всего цивилизованного мира, как говорит добродетельный Лустало[337].

– Ну, дальше, дальше!

– Вы правы, – согласился Питу, – ad eventum festina, дорогой господин Бийо, что означает: «Не медли с развязкой». Итак, я продолжаю. Стало быть, этот запыхавшийся человек вбежал в клуб Добродетелей с криком: «Я нашел Фулона! Я его нашел!» Поднялся невообразимый шум.

– Он ошибся, – упрямо повторил Бийо.

– Нет, не ошибся, я сам видел Фулона.

– Ты видел Фулона, Питу?

– Собственными глазами. Но подождите же.

– Я жду, однако весь горю от нетерпения.

– Да вы слушайте, мне самому невтерпеж рассказать… Ну вот, он, значит, сделал так, чтобы все думали, что он умер, и похоронил вместо себя слугу. Но Провидение не дремало!

– Провидение? Да будет тебе, – презрительно ответствовал вольтерьянец Бийо.

– Я хотел сказать «нация», – смущенно поправился Питу. – Этот добрый гражданин, этот запыхавшийся патриот, сообщивший нам новость, узнал Фулона в Вири, где тот скрывался.

– Вот как!

– Узнав его, он донес об этом, и один из членов муниципалитета по имени господин Рапп велел его тут же арестовать.

– А как зовут патриота, которому достало смелости на такой отважный поступок?

– Который донес на Фулона?

– Да.

– Его зовут господин Сен-Жан.

– Сен-Жан? Но так ведь зовут лакеев!

– А он и есть лакей негодяя Фулона. Аристократ проклятый! Смотри у меня! Зачем тебе лакеи?

– Занятный ты человек, Питу, – проговорил Бийо, подходя поближе к рассказчику.

– Вы очень добры ко мне, господин Бийо. Итак, Фулон разоблачен и арестован, его отправили в Париж, а доносчик побежал вперед, чтобы сообщить всем новость и получить награду за донос. Вскоре к заставе прибыл и Фулон.

– Там ты его и видел?

– Да, выглядел он презабавно: вместо галстука ему на шею надели воротник из крапивы.

– Из крапивы? Почему из крапивы?

– Потому что этот мерзавец вроде бы говорил, что хлеб – для людей, сено – для лошадей, а народу довольно и крапивы.

– Этот негодяй так говорил?

– Говорил, господин Бийо, черт бы его взял!

– Никак, ты начинаешь браниться?

– Ну и что? – непринужденно ответил Питу. – Военным людям можно. Фулон шел пешком, и всю дорогу его награждали колотушками по спине и голове.

– В самом деле? – без особой радости заметил Бийо.

– Это было очень забавно, вот только наподдать ему удалось далеко не всем – ведь за ним шло тысяч десять человек.

– А дальше? – задумчиво спросил Бийо.

– А дальше его отвели к президенту округа Сен-Марсель, к этому добряку, вы его знаете.

– Да, его зовут господин Аклок.

– Вот-вот, какой-то Клок. Он велел доставить его в ратушу, потому что не знал, что с ним делать, так что Фулона вы скоро увидите.

– Но почему сообщаешь об этом ты, а не знаменитый Сен-Жан?

– Да потому что ноги у меня на шесть дюймов длиннее, чем у него. Он вышел раньше меня, но я его догнал и перегнал. Я хотел сообщить вам, чтобы вы предупредили господина Байи.

– Ну и повезло же тебе, Питу.

– А завтра повезет еще больше.

– Откуда ты знаешь?

– Этот самый Сен-Жан, что донес на господина де Фулона, предложил поймать и господина Бертье, который сейчас в бегах.

– Так Сен-Жан знает, где он скрывается?

– Да, похоже, что наш благородный Сен-Жан был их доверенным человеком и получил от тестя и зятя много денег: они хотели его подкупить.

– И он взял у них деньги?

– Еще бы! Деньги у аристократов нужно брать всегда. Но только он сказал: «Добрый патриот не предает нацию ради денег».

– Да, – прошептал Бийо, – он предает своих хозяев, и только. Знаешь, Питу, этот твой господин Сен-Жан, по-моему, большой проходимец.

– Возможно, но это не важно: господина Бертье поймают точно так же, как поймали мэтра Фулона, и их обоих рядышком повесят. Хорошенькие рожи они скорчат, когда будут глядеть друг на друга, а?

– А почему их должны повесить? – осведомился Бийо.

– Да потому что они негодяи, я их терпеть не могу.

– Но ведь господин Бертье бывал у нас на ферме, пил у нас молоко, когда объезжал Иль-де-Франс, прислал Катрин из Парижа золотые сережки. О нет, нет, его не повесят.

– Вот еще! – злобно воскликнул Питу. – Да это ж аристократ, соблазнитель!

Бийо с удивлением уставился на Питу. Под его взглядом тот невольно покраснел до корней волос.

Внезапно почтенный арендатор увидел г-на Байи, возвращавшегося после совещания к себе в кабинет, и, бросившись к нему, сообщил свежие новости.

Теперь уже недоверие выразил г-н Байи.

– Фулон? – воскликнул он. – Глупости!

– Да вот же Питу, господин мэр, он сам его видел, – принялся убеждать арендатор.

– Видел, господин мэр, – подтвердил Питу, прижав руку к груди и отвешивая поклон.

И он рассказал Байи все, что перед этим поведал фермеру.

Бедняга Байи побледнел: он понял весь размер катастрофы.

– И господин Аклок послал его сюда? – пролепетал он.

– Да, господин мэр.

– Но каким образом?

– О, не беспокойтесь, – сказал Питу, неверно истолковав тревогу Байи, – у пленника надежная охрана, по дороге его не похитят.

– Дай бог, чтобы похитили, – прошептал Байи.

Затем, повернувшись к Питу, он добавил:

– Вы сказали: «надежная охрана». Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду народ.

– Народ?

– Там более двадцати тысяч человек, не считая женщин, – торжествующе объявил Питу.

– Несчастный! – вскричал Байи. – Господа! Господа выборщики!

С помощью пронзительных, отчаянных криков он собрал вокруг себя всех участников заседания.

Пока звучал его рассказ, вокруг слышались лишь испуганные возгласы.

Он закончил, и в наступившей страшной тишине внезапно послышался неясный отдаленный шум, который, проникая сквозь стены ратуши, напоминал гул крови в ушах, какой бывает при сильной головной боли.

– Что это? – спросил кто-то из выборщиков.

– Шум толпы, черт возьми, – отозвался другой.

Вдруг на площадь вылетела карета и остановилась перед ратушей; двое вооруженных людей вывели из нее третьего – бледного и дрожащего.

За каретой под предводительством страшно запыхавшегося Сен-Жана бежала сотня молодых людей в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, отличавшихся нездоровым цветом лица и горящими глазами.

Передвигаясь почти с тою же быстротой, что и карета, они выкрикивали:

– Фулон! Фулон!

Однако двое вооруженных людей успели все же втолкнуть Фулона в ратушу и запереть двери, оставив за ними охрипших крикунов.

– Все-таки добрались, – обратился один из сопровождавших к выборщикам, столпившимся на верхних ступенях лестницы. – Проклятье! Это было нелегко!

– Господа, господа! – воскликнул трепещущий Фулон. – Спасите меня.

– Ах, сударь, – со вздохом отвечал Байи, – вы очень провинились.

– Но, сударь, – еще более встревоженно продолжал Фулон, – я надеюсь, правосудие встанет на мою защиту?

Шум за дверьми усилился.

– Спрячьте его поскорее, – крикнул Байи людям, стоявшим вокруг Фулона, – или…

Он повернулся к Фулону.

– Послушайте, – проговорил он, – положение слишком серьезное, нам некогда заниматься разговорами. Если еще не поздно, быть может, вы рискнете убежать через задние двери ратуши?

– О нет! – вскричал Фулон. – Меня узнают и растерзают!

– Значит, вы предпочитаете остаться с нами? Я и эти люди сделаем все, что в человеческих силах, чтобы вас защитить. Не так ли, господа?

– Обещаем! – в один голос подтвердили выборщики.

– Лучше я останусь с вами. Не покидайте меня, господа.

– Я же говорю, сударь, – с достоинством повторил Байи, – мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы вас спасти.

В этот миг на площади послышался могучий ропот, разнесшийся во все стороны и проникший через открытые окна в ратушу.

– Слышите? Слышите? – пробормотал побелевший Фулон.

Грозно ревущая толпа хлынула к ратуше изо всех примыкающих к ней улочек и в первую очередь с набережной Пельтье и улицы Ваннери.

Байи подошел к окну.

Тысячи глаз, равно как ножи, пики, косы и мушкеты, сверкали на солнце. Не прошло и десяти минут, как широкая площадь оказалась забитой людьми. Это был кортеж Фулона, о котором говорил Питу и который разросся за счет зевак, что, заслышав шум, отовсюду сбегались на Гревскую площадь.

И все эти люди, а было их там свыше двадцати тысяч, кричали:

– Фулон! Фулон!

Сотня юнцов, бежавших за каретой, указывала ревущей толпе на дверь, за которою скрылся Фулон. Дверь тут же подверглась штурму: на нее посыпались удары ног, прикладов и просто палок.

Внезапно дверь распахнулась.

В ней показались охранявшие ратушу солдаты: они стали наступать на осаждавших, и те, пятясь перед штыками, не успев оправиться от первого испуга, очистили перед зданием обширное пространство.

Не теряя самообладания, солдаты заняли позицию на ступенях ратуши.

Офицеры не стали угрожать толпе, а принялись ее уговаривать и урезонивать всяческими обещаниями.

Байи потерял голову. Несчастный астроном впервые столкнулся лицом к лицу с народным возмущением.

– Что делать? – спрашивал он у выборщиков. – Что же делать?

– Судить Фулона, – послышались голоса.

– Когда вам грозит толпа, это не суд, – ответил Байи.

– Вот черт! – воскликнул Бийо. – Сколько у вас солдат охраны?

– И двух сотен не наберется.

– Значит, требуется подкрепление.

– Ах, если бы дать знать господину де Лафайету! – воскликнул Байи.

– Так дайте ему знать.

– Но кто это сделает? Кто сможет пробраться через такое море людей?

– Я, – проговорил Бийо.

И тут же двинулся к выходу.

Байи остановил его.

– Безумец, – сказал он, – взгляните на этот океан. Вас захлестнет первая же волна. Если вы хотите добраться до господина де Лафайета, обходите толпу сзади, но я за вас не отвечаю. Ступайте.

– Ладно, – просто ответил Бийо и стрелой бросился прочь от ратуши.