Через несколько минут, после того как королева высказала свое желание, бывшее для ее фрейлин законом, Жильбер, удивленный, слегка встревоженный и глубоко смущенный, что, впрочем, никак по нему не было заметно, предстал перед Марией-Антуанеттой.

Благородная и уверенная осанка, изысканная бледность человека ученого и к тому же не лишенного воображения, для которого научные занятия – вторая натура, бледность, подчеркнутая черной одеждой третьего сословия, бывшей в ходу не только у его депутатов, но и у людей, принявших революционные убеждения и считавших долгом ее носить, тонкие белые руки хирурга, выглядывавшие из простого плоеного муслина, стройные, изящные ноги столь совершенной формы, что никто при дворе не мог похвастаться лучшими даже перед знатоками из Эй-де-Беф, и вместе с тем сдержанное уважение к женщине, спокойная отвага по отношению к королеве – вот несколько быстрых и верных штрихов, которые Мария-Антуанетта с ее аристократическим умом сумела подметить в докторе Жильбере, когда перед ним отворилась дверь в королевскую спальню.

Хотя Жильбер держал себя совершенно невызывающе, в королеве нарастал гнев. В ее представлении это был отвратительный человек, она вполне естественно и почти невольно считала его одним из тех наглецов, каких часто видела вокруг себя. Виновник страданий Андреа, недоучившийся воспитанник Руссо, ублюдок, ставший человеком, садовник, ставший врачом, обиратель гусениц с деревьев, сделавшийся философом и ловцом душ, он невольно представлялся Марии-Антуанетте человеком с чертами Мирабо – личности, которую она ненавидела сильнее всех на свете после кардинала де Рогана и Лафайета.

Пока она не увидела Жильбера, ей казалось, что такая громадная воля должна быть облечена в материальную оболочку гиганта.

Но когда перед нею предстал молодой человек, прямой, худощавый, со стройной изящной фигурой и мягким, приветливым лицом, она тут же обвинила его еще и в том, что он лжет своею внешностью. Жильбер, простолюдин безвестного происхождения, Жильбер, крестьянин, презренная деревенщина, был в глазах королевы виновен в том, что присвоил себе обличье человека благородного и порядочного. Гордая австриячка, заклятый враг всяческой лжи, возмутилась и мгновенно почувствовала яростную ненависть к этому ничтожеству, которого многочисленные обиды сделали ее недругом.

Близким королеве людям, привыкшим читать у нее в глазах и в часы затишья, и в минуты бури, было ясно видно, что в глубине ее души бушует гроза с громами и молниями.

Но разве способен человек, пусть даже фрейлина, в таком вихре ярости и гнева разобраться в странных и противоречивых чувствах, которые сталкивались в мозгу королевы и наполняли ей грудь всеми смертельными ядами, описанными Гомером?

Королева взглядом отпустила всех, включая г-жу де Мизери.

Дамы вышли.

Дождавшись, когда за последней из них закроется дверь, королева перевела взгляд на Жильбера и увидела, что он не отрываясь смотрит на нее.

Подобная дерзость вывела ее из себя.

Взгляд врача с виду был совершенно безобиден, но так пристален, так полон скрытого умысла, так тяжел, что Мария-Антуанетта почувствовала, что ей следует дать отпор подобной назойливости.

– Ну, сударь, – заговорила она, и голос ее прозвучал резко, как пистолетный выстрел, – что это вы тут стоите и смотрите на меня, вместо того чтобы сказать мне, отчего я плохо себя чувствую?

Столь резкое замечание, сопровождаемое вдобавок летящими из глаз молниями, сразило бы наповал любого придворного, заставило бы упасть к ногам Марии-Антуанетты и молить ее о пощаде даже маршала Франции, даже героя и полубога.

Однако Жильбер лишь невозмутимо ответил:

– Врач, государыня, судит прежде всего по глазам. Глядя на ваше величество, изволившее меня пригласить, я не тешу пустое любопытство, а выполняю свою работу, повинуясь вашему приказанию.

– Значит, вы меня изучали?

– Насколько это в моих силах, ваше величество.

– Ну и что, я больна?

– В точном значении этого слова нет, однако ваше величество находится в состоянии крайнего возбуждения.

– Вот оно что, – язвительно заметила Мария-Антуанетта. – Что же вы просто не говорите, что я гневаюсь?

– С позволения вашего величества должен сказать, что вы изволили позвать медика, а медик изъясняется с помощью медицинских терминов.

– Пусть будет так. А откуда у меня это крайнее возбуждение?

– Ваше величество слишком умны, чтобы не знать, что врач благодаря своему опыту и знаниям угадывает лишь телесный недуг, но он не колдун, чтобы с первого взгляда проникать в глубины человеческой души.

– Вы хотите сказать, что со второго или третьего взгляда сумеете определить не только, чем я больна, но и что у меня на уме?

– Возможно, государыня, – холодно согласился Жильбер.

Королева вздрогнула и осеклась, хотя с губ ее уже готовы были сорваться резкие и едкие слова.

– Придется вам поверить, – процедила она, – вы ведь человек ученый.

Последние слова она произнесла с такою невыразимой иронией, что теперь гнев вспыхнул в глазах у Жильбера.

Но ему хватило и секунды внутренней борьбы, чтобы овладеть собой.

С безмятежным лицом Жильбер почти сразу же непринужденно ответил:

– Ваше величество весьма добры – вы присвоили мне звание ученого человека, даже не испытав меня.

Королева закусила губу.

– Как вы понимаете, мне неизвестно, ученый вы или нет, – парировала она, – но так говорят, и я повторяю вслед за всеми.

– Полно, ваше величество, – почтительно сказал Жильбер, отвешивая еще более низкий, чем прежде, поклон, – стоит ли такой умной женщине, как вы, слепо повторять то, что говорят люди заурядные.

– Вы имеете в виду народ? – вызывающе осведомилась королева.

– Я имею в виду людей заурядных, государыня, – повторил Жильбер с твердостью, заставившей до глубины сердца содрогнуться женщину, которая неизвестно почему поддалась непонятному волнению.

– Ладно, оставим это, – промолвила она. – Вас считают ученым, вот что главное. И где же вы учились?

– Везде, ваше величество.

– Это не ответ.

– Тогда нигде.

– Это мне нравится уже больше. Значит, вы нигде не учились?

– Как вам будет угодно, ваше величество, – с поклоном согласился Жильбер. – Но все же точнее будет сказать, что везде.

– Ответите вы наконец или нет? – вне себя воскликнула королева. – Умоляю, господин Жильбер, избавьте меня от пустословия! – Затем, словно обращаясь к себе самой, она продолжала: – Везде! Что это такое? Так может сказать шарлатан, знахарь, который пользует людей на площадях. Вам хочется внушить мне почтение при помощи пустых фраз?

Королева шагнула вперед; глаза ее сверкали, губы подрагивали.

– Где это – везде? Отвечайте же, господин Жильбер!

– Я сказал «везде», – холодно отозвался Жильбер, – потому что я действительно учился везде, государыня: в хижинах и дворцах, в городах и пустынях, на людях и животных, на себе и других, как и положено человеку, которому дорога наука и который находит ее повсюду, где она есть, а значит, везде.

Побежденная королева метнула на Жильбера страшный взгляд, но тот продолжал смотреть на нее с пристальностью, приводящей в отчаяние.

Она круто повернулась и опрокинула маленький столик, на котором стоял ее шоколад в чашке из севрского фарфора.

Жильбер видел, как упал столик, как разбилась чашка, но не тронулся с места.

Лицо Марии-Антуанетты залилось краской, она поднесла ледяную и влажную руку ко лбу, хотела поднять взгляд на Жильбера, но не осмелилась.

Сама себе она объяснила это презрением к его дерзости.

– А у кого вы учились? – продолжала королева беседу все в том же направлении.

– Я не знаю, как ответить вашему величеству, чтобы не обидеть вас еще сильнее.

Увидев, какое преимущество дал ей Жильбер своим ответом, королева набросилась на него, словно львица на жертву.

– Обидеть меня? Вам? – воскликнула она. – Да что вы такое говорите, сударь? Обидеть королеву! Вы забываетесь, ей-богу! Ах, господин Жильбер, по-видимому, вы изучали французский язык не столь прилежно, как медицину. Людей моего ранга обидеть нельзя, доктор Жильбер, их можно лишь утомить.

Жильбер поклонился и сделал шаг в сторону двери, однако королеве не удалось заметить ни тени гнева или неудовольствия на его лице.

Сама же Мария-Антуанетта, трясясь от ярости, сделала резкое движение, желая остановить доктора.

Тот понял.

– Простите меня, государыня, – промолвил он. – Я совершил непростительную ошибку, забыв, что я врач, приглашенный к больной. Простите, ваше величество, это больше не повторится.

Он вернулся на прежнее место и продолжал:

– Мне кажется, что ваше величество на грани нервного припадка. Осмелюсь попросить ваше величество держать себя в руках, иначе вы скоро не сможете владеть собой. Ваш пульс замедлится, кровь прихлынет к сердцу, и ваше величество начнет задыхаться. В этом случае будет благоразумным позвать кого-нибудь из ваших дам.

Королева сделала круг по комнате, села и осведомилась:

– Ведь вас зовут Жильбер, не так ли?

– Да, государыня, Жильбер.

– Странно! У меня с юности сохранилось одно воспоминание, которое, безусловно, глубоко вас обидит, расскажи я о нем. Но это не страшно: вы оправитесь от этой обиды, поскольку вы не только ученый врач, но и серьезный философ.

И королева иронически улыбнулась.

– Вот и славно, государыня, – проговорил Жильбер, – улыбайтесь и попробуйте веселостью обуздать свои нервы – это гораздо лучшее изъявление разумной воли, нежели попытки приказать себе что-либо. Обуздывайте их, ваше величество, но только не через силу.

Этот медицинский совет был дан с такою учтивой благожелательностью, что королева, чувствуя скрытую в нем иронию, не сочла возможным оскорбиться словами Жильбера.

Опять взявшись за свое, она предприняла новую атаку и сказала:

– Вот о каком воспоминании идет речь…

Жильбер поклонился, давая знать, что он – весь внимание.

Королева сделала над собою усилие и заглянула ему в глаза:

– Тогда я еще была дофиной и жила в Трианоне. У нас в саду работал мальчик – весь чумазый, в грязи, угрюмый, напоминавший маленького Жан-Жака, который полол, копал, обирал своими заскорузлыми лапками гусениц. Звали его Жильбер.

– Это был я, ваше величество, – флегматично сообщил Жильбер.

– Вы? – пренебрежительно переспросила Мария-Антуанетта. – Так я была права! Значит, никакой вы не ученый.

– Я полагаю, что раз у вашего величества такая превосходная память, то вы вспомните, сколько лет прошло с тех пор, – ответил Жильбер. – Если я не ошибаюсь, юный садовник, о котором изволит говорить ваше величество, рылся ради куска хлеба в клумбах Трианона в семьдесят втором году. Теперь же у нас восемьдесят девятый год. Значит, то, о чем вы говорите, государыня, было семнадцать лет назад. В наше время это срок немалый. Этого более чем достаточно, чтобы превратить дикаря в ученого: при некоторых обстоятельствах душа и разум зреют быстро, словно цветы и травы в теплице, а революция, ваше величество, – это теплица для ума. Ваше величество на меня смотрит и, несмотря даже на остроту взгляда, не замечает, что шестнадцатилетний мальчик стал тридцатитрехлетним мужчиной. Поэтому вы напрасно удивляетесь тому, что невежественный, наивный Жильбер, надышавшись воздухом двух революций, сделался ученым и врачом.

– Невежественный – пускай, но наивный? – в ярости вскричала королева. – Вы, кажется, назвали юного Жильбера наивным?

– Если я ошибся, ваше величество, и наделил этого юношу качеством, каковым он не обладал, то откуда вашему величеству знать, что у него был недостаток, прямо противоположный наивности?

– О, это совершенно другое дело, – помрачнев, ответила королева, – быть может, мы поговорим о нем, но в другой раз. А сейчас давайте лучше вернемся к человеку ученому, образованному и безукоризненному, который стоит передо мною.

Слово «безукоризненный» пришлось Жильберу не по душе, он прекрасно понял, что это лишь новое оскорбление.

– Давайте вернемся, – согласился он, – и пусть ваше величество скажет, с какою целью вы позвали его к себе.

– Вы предложили свои услуги в качестве королевского врача, – ответила Мария-Антуанетта. – Но вы должны понимать, сударь, что я слишком дорожу здоровьем своего супруга, чтобы вверять его человеку, которого знаю недостаточно хорошо.

– Да, я предложил свои услуги, – отозвался Жильбер, – они были приняты, и у вашего величества не должно возникнуть подозрение относительно моих способностей или усердия. Прежде всего я – врач политический, государыня, меня рекомендовал господин де Неккер. Что же до остального, то если я не понадоблюсь государю как политик, то буду ему хорошим врачом – разумеется, настолько, насколько наука о человеке может быть полезна творению Создателя. Но я буду государю не только советчиком и врачом – главное, ваше величество, я буду ему добрым другом.

– Добрым другом? – с новым презрением воскликнула королева. – Вы – друг короля?

– Конечно, – невозмутимо отвечал Жильбер. – А почему бы и нет, ваше величество?

– Ну да, благодаря вашим тайным силам, с помощью оккультных наук, – пробормотала Мария-Антуанетта. – Как знать, быть может, нас ждет новая Жакерия или восстание майотенов[325], и мы возвратимся назад, в Средневековье? Вы вернетесь ко всяким приворотным зельям и колдовству. Вы будете править Францией с помощью волшебства, будете новым Фаустом или Никола Фламелем[326].

– У меня вовсе нет таких намерений, ваше величество.

– Нет, как же! Сколько чудовищ, более кровожадных, чем те, что были в садах Армиды, более кровожадных, чем даже Цербер, усыпите вы на пороге нашего ада.

Произнося слово «усыпите», королева устремила на Жильбера испытующий взгляд.

На сей раз врач невольно покраснел.

Марию-Антуанетту это обстоятельство весьма обрадовало: она поняла, что угодила в уязвимое место.

– А вы их усыпите, – продолжала она, – ведь вы учились везде и всему и не преминули, должно быть, изучить науку магнетизма у современных шарлатанов, которые делают сон предательским и выпытывают у людей их тайны, пока те спят.

– Верно, ваше величество, я много и долго учился под руководством ученого Калиостро.

– Вот-вот, того самого, который занимался сам и учил своих приверженцев заниматься моральным воровством, о котором я только что говорила, того самого, кто – я не боюсь этого слова – самым гнусным образом посредством магнетического сна завладевал душами одних и телами других.

Жильбер понял намек и на сей раз не покраснел, а побледнел. Радость пронизала все существо королевы.

– Я тоже ранила тебя, негодяй, – прошептала она, – и уже вижу кровь.

Но Жильбер уже давно научился переживать даже самые сильные чувства, не подавая вида. Он подошел к королеве, дерзко взглянул на нее и проговорил:

– Напрасно вы, ваше величество, ставите под сомнение то, что дала наука мудрым людям, о которых вы говорили, – способность погружать пациентов, а не жертв в магнетический сон; напрасно вы ставите под сомнение их право всеми доступными средствами открывать законы природы, которые, став общепризнанными и объясненными, быть может, перевернут весь мир.

И, подойдя к королеве, он устремил на нее свой властный взгляд, подчинивший совсем недавно впечатлительную Андреа.

При его приближении Мария-Антуанетта почувствовала, как по ее жилам пробежала дрожь.

– Позор! – воскликнула она. – Позор тем людям, что злоупотребляют своими темными и таинственными способностями, чтобы отнимать у других души и тела! Позор Калиостро!

– Ах, ваше величество, – с убежденностью в голосе ответил Жильбер, – поостерегитесь осуждать с такою строгостью ошибки, совершаемые людьми.

– Сударь!

– Человеку свойственно ошибаться, любой человек может навредить другому, и, если бы не эгоизм каждой отдельной личности, с помощью которого она защищается, мир давно бы превратился в громадное поле битвы. Те, о ком вы говорили, – лучшие люди. Вам могут сказать: они не лучшие, а просто скверные. Но снисходительность, государыня, должна быть тем больше, чем выше судья. Находясь на высоте трона, вы более чем кто бы то ни было должны быть снисходительны к ошибкам других. На земном престоле вы должны быть олицетворением ее точно так же, как Господь на престоле небесном – олицетворение милосердия.

– Сударь, – возразила королева, – у меня иной взгляд на свои права и, главное, на свой долг. Я нахожусь на троне для того, чтобы карать и вознаграждать.

– Не думаю, ваше величество. По-моему, вы, женщина и королева, находитесь на троне для того, чтобы утешать и прощать.

– Надеюсь, это не нравоучение, сударь?

– Нет, я лишь отвечаю вашему величеству. Возьмем, к примеру, Калиостро, которого вы только что упомянули и науку которого поставили под сомнение: насколько я помню – а воспоминание это еще более давнее, чем ваши воспоминания о Трианоне, – так вот, насколько я помню, однажды в саду замка Таверне он имел случай продемонстрировать дофине Франции эту свою науку. Я не знаю, что это было, государыня, но вы не могли позабыть этот эпизод, поскольку доказательства Калиостро были настолько убедительны, что ваше величество тогда упали в обморок.

Теперь удар нанес Жильбер. Действовал он, надо признаться, наугад, однако удар оказался точен: королева смертельно побледнела.

– Да, – охрипшим голосом проговорила она, – он открыл передо мною видение какой-то отвратительной машины, но я до сих пор так и не знаю, существует ли она на самом деле.

– Я не знаю, что он показал вам, ваше величество, – сказал довольный произведенным эффектом Жильбер, – но знаю, что не следует сомневаться в учености человека, обладающего такой властью над себе подобными.

– Себе подобными? – презрительно хмыкнула королева.

– Ладно, пусть я ошибаюсь, – не стал возражать Жильбер. – Тогда его могущество еще сильнее, раз с помощью страха он заставляет земных владык и королей склонять перед ним голову.

– Позор! Позор тем, я повторяю, кто злоупотребляет человеческой слабостью и доверчивостью.

– Позор тем, кто пользуется наукой, говорите вы?

– Химеры, ложь, низость!

– Что вы хотите этим сказать? – спокойно осведомился Жильбер.

– Хочу сказать, что Калиостро – подлый шарлатан, а его так называемый магнетический сон – преступление.

– Преступление?

– Да, преступление, – продолжала королева, – потому что он вызывается воздействием какого-то зелья, отравлением, которое представляемое мною правосудие должно разоблачать, а совершивших его – карать.

– Ваше величество, – с той же терпеливостью сказал Жильбер, – умоляю вас, будьте снисходительны к заблуждающимся.

– А, так, значит, вы это признаете?

Королева ошиблась: по мягкому тону Жильбера она решила, что он просит за себя самого.

На самом деле Жильберу не хотелось утратить завоеванного преимущества.

– Да будет вам, ваше величество, – проговорил он, широко раскрыв горящие глаза, и королева была вынуждена опустить взгляд, как будто ее ослепил яркий солнечный луч.

Она была весьма озадачена, однако сделала над собою усилие и проговорила:

– Королеву не спрашивают, обижена она или нет. Вам, как новичку при дворе, необходимо это знать. Но вы, кажется, говорили о заблуждающихся и просили снисхождения к ним?

– Увы, государыня, – отвечал Жильбер. – Что такое безупречный человек? Это тот, кто умеет заключить себя в броню собственной совести, сквозь которую не может проникнуть ничей взор. Именно это часто и называют добродетелью. Так будьте же снисходительны, ваше величество.

– Но в таком случае, – неосторожно заметила королева, – для вас в мире не существует людей добродетельных – ведь вы, сударь, ученик людей, чей взор мог отыскивать истину даже в глубинах сознания, не так ли?

– Это верно, ваше величество.

Королева рассмеялась, даже не пытаясь скрыть звучавшее в смехе презрение.

– О, ради бога, сударь, – вскричала она, – извольте же наконец вспомнить, что вы разговариваете не на площади с какими-нибудь болванами, мужиками или ура-патриотами.

– Поверьте, государыня, я знаю, с кем говорю, – возразил Жильбер.

– Тогда вам недостает уважения или ловкости. Переберите всю свою жизнь, загляните в глубины совести, которою, несмотря на талант и опыт, работавший повсюду человек вроде вас обладает так же, как и простой смертный, припомните все, что приходило вам на ум низкого, вредоносного, преступного, все, что вы могли совершить жестокого, быть может, даже покушения на злодейство. Не перебивайте меня. И вот когда вы сложите все это вместе, господин доктор, склоните голову, ощутите в себе смирение и не приближайтесь со свойственной вам бесстыдной гордыней к жилищу королей, которые – во всяком случае, пока свыше не будет суждено иначе – назначены Господом для того, чтобы проникать в души злодеев, заглядывать в самые глубины их совести и своей волей безжалостно карать виновных. Вот как вам пристало бы вести себя, сударь. Вам будут благодарны за раскаяние. Поверьте, лучший способ излечить столь больную душу, как ваша, – это жить в одиночестве, вдалеке от почестей, создающих у людей ложное представление о собственной значимости. Поэтому я советую вам не приближаться более ко двору и отказаться от обязанностей королевского лекаря. У вас есть пациент, за исцеление которого Бог будет благодарен вам более, чем за кого бы то ни было, этот пациент – вы сами. У древних была поговорка, сударь: «Ipse cura medici»[327].

Вместо того чтобы возмутиться этим предложением, которое даже королева сочла весьма неприятным, Жильбер мягко ответил:

– Ваше величество, я делал уже все то, что вы мне посоветовали.

– Что именно, сударь?

– Я размышлял.

– О себе?

– Да, государыня, о себе.

– И относительно своей совести?

– В основном относительно нее, ваше величество.

– Вы верите, что я достаточно осведомлена о том, что вы там обнаружили?

– Я не знаю, что хочет сказать ваше величество, но, кажется, понял. Скажите: сколько раз человек моего возраста мог успеть согрешить перед Богом?

– Неужто вы заговорили о Боге?

– Да.

– Это вы-то?

– А почему бы нет?

– Так вы же философ. Разве философы веруют в Бога?

– Я говорю о Боге и верую в Него.

– И вы не собираетесь уходить с этого места?

– Нет, я остаюсь, ваше величество.

– Господин Жильбер, поберегитесь!

На лице королевы появилась явная угроза.

– О ваше величество, я долго раздумывал и пришел к выводу, что я не хуже любого другого: свои грехи есть у каждого. Эту аксиому я узнал не из книг, а изучая совесть себе подобных.

– Аксиому универсальную и непреложную? – с насмешкой поинтересовалась королева.

– Увы, государыня, если и не универсальную и непреложную, то по крайней мере основанную на людских несчастьях и надежно испытанную в глубоком горе. Она настолько верна, что лишь по кругам под вашими утомленными глазами, лишь по борозде, пролегшей между вашими бровями, лишь по складкам в уголках вашего рта – сокращениям тканей, прозаически называемым морщинами, – я могу сказать, ваше величество, сколько тяжелейших испытаний вы перенесли, сколько раз ваше сердце сжималось от тревоги, сколько раз оно наполнялось доверием, чтобы потом быть обманутым.

Я могу сказать вам все это, ваше величество, скажу, когда вам будет угодно, и вы не сможете меня опровергнуть, скажу, устремив на вас всего один взгляд, который все знает и все может прочесть; и когда вы ощутите тяжесть моего взгляда, который будет погружаться вам в душу, словно лот в морские глубины, тогда вы поймете, ваше величество, что я многое могу и что меня следует благодарить за эту мою способность, а не толкать на войну.

Эти слова, в которых явно проглядывала твердая воля Жильбера, бросавшего вызов королеве, это полное пренебрежение этикетом в ее присутствии произвели на Марию-Антуанетту неизгладимое впечатление.

Ей показалось, будто леденящий туман сковал все ее мысли, она почувствовала, как ненависть ее сменяется страхом, и, уронив вдруг отяжелевшие руки, она отступила назад перед неведомой опасностью.

– Теперь, ваше величество, – продолжал Жильбер, ясно видевший, что происходит с королевой, – вы понимаете: мне ничего не стоит узнать все, что вы скрываете от окружающих и даже от самой себя. Вы понимаете, что мне ничего не стоит усыпить вас прямо на этом стуле, за который вы машинально схватились в поисках опоры.

– Силы небесные! – воскликнула королева с испугом, ощутив непонятную дрожь, пронизавшую ее до самого сердца.

– Стоит мне произнести про себя слово, которое я не хочу произносить, – снова заговорил Жильбер, – стоит мне высказать желание, которое мне не хочется высказывать, и вы в мгновение ока окажетесь в моей власти. Вы сомневаетесь, ваше величество? Не надо, вы подвергаете меня искушению, и если я хоть раз ему поддамся… Но нет, вы уже не сомневаетесь, не так ли?

Королева, откинувшись всем телом назад, задыхающаяся и ошеломленная, вцепилась в спинку кресла, отчаянно, изо всех сил пытаясь противостоять натиску Жильбера.

– Поверьте, ваше величество, – продолжал он, – не будь я почтительнейшим и преданнейшим вашим подданным, смиренно простертым у ваших ног, я убедил бы вас, произведя над вашим величеством весьма тягостный для вас опыт. О, не бойтесь. Повторяю: я покорно склоняюсь, и не столько перед королевой, сколько перед женщиной. Я содрогаюсь при мысли, что хоть чем-то могу вас растревожить, и скорее убью себя, чем стану смущать вашу душу.

– Сударь! Сударь! – выкрикнула королева и вcкинула вверх руки, словно желая оттолкнуть Жильбера, который держался шагах в трех от нее.

– А между тем, – проговорил он, – вы велели бросить меня в Бастилию. Вы сожалеете о ее падении только потому, что при этом народ выпустил меня оттуда. В ваших глазах пылает ненависть против человека, которого лично вам упрекнуть не в чем. Погодите, я чувствую, что стоит мне ослабить усилия, с помощью которых я вас сдерживаю, как вы тут же переведете дух и снова начнете сомневаться во мне.

И в самом деле, только Жильбер перестал держать королеву в подчинении взглядом и жестом, как Мария-Антуанетта тут же оправилась и снова приняла грозный вид, словно птица, вынутая из-под стеклянного колпака, откуда был выкачан воздух, и пытающаяся опять взмыть в небо и запеть.

– А, вы опять сомневаетесь, издеваетесь, презираете. Хотите, ваше величество, я признаюсь, какая страшная мысль приходила мне в голову? Вот что я чуть было не сделал, ваше величество: я хотел заставить вас открыть мне самые сокровенные ваши заботы, самые жгучие тайны, я хотел заставить вас написать все это прямо тут, за этим столом, на котором сейчас лежит ваша рука, а потом разбудить вас и, когда вы придете в себя, доказать вам с помощью написанного вашей рукою признания, насколько не химерично мое могущество, с такой страстью вами оспариваемое. Я хотел доказать вам, насколько велико терпение – да, терпение и благородство человека, которого вы оскорбляете уже целый час, хотя он не давал вам ни права на это, ни предлога к этому.

– Усыпить меня? Заставить меня говорить во сне? – побледнев, вскричала королева. – И вы на это способны, сударь? Да знаете ли вы, что это такое? Сознаете ли вы, насколько серьезны ваши угрозы? Это – оскорбление августейшей особы. Поразмыслите, сударь: стоит этому преступлению выйти на свет, стоит мне лично им заняться, как я буду вынуждена приговорить преступника к смерти.

– Ваше величество, – ответил Жильбер, наблюдая за неистовым волнением королевы, – не торопитесь прибегать к обвинениям и, главное, к угрозам. Да, я мог бы усыпить ваше величество. Да, я мог бы выведать у женщины все ее секреты, но поверьте, я мог бы это сделать при других обстоятельствах, но не во время беседы наедине между королевой и подданным, между женщиной и честным незнакомцем. Верно, я мог бы усыпить королеву – нет ничего проще, – но я не позволил бы себе этого и тем более не позволил бы себе заставлять ее говорить, не имея рядом с собою свидетеля.

– Свидетеля?

– Да, государыня, свидетеля, который старался бы как можно точнее запомнить все ваши слова, все ваши жесты, все подробности устроенного мною сеанса, чтобы потом, когда все будет позади, у вас не оставалось ни в чем ни тени сомнения.

– Свидетель! – повторила в испуге королева. – Что еще за свидетель, сударь? Ведь это двойное преступление: у вас появился бы сообщник.

– А если бы этим сообщником оказался король, государыня? – спросил Жильбер.

– Король! – воскликнула Мария-Антуанетта с ужасом, который выдавал ее как супругу гораздо сильнее, чем даже признания, сделанные в сомнамбулическом состоянии. – Ах, господин Жильбер! Господин Жильбер!

– Да, король, – невозмутимо подтвердил Жильбер, – ваш супруг, ваша опора, ваш естественный защитник. Король, который по вашем пробуждении, государыня, рассказал бы вам, с каким уважением и вместе с тем гордостью я демонстрировал свою науку высокочтимой государыне.

Проговорив эти слова, Жильбер дал королеве время основательно поразмыслить над ними.

Несколько минут королева пребывала в молчании, в котором слышались лишь ее прерывистые вздохи.

– Сударь, – в конце концов заговорила она, – судя по всему вами сказанному, вы, должно быть, мой смертельный враг.

– Или верный друг, ваше величество.

– Это невозможно, сударь, дружба не может жить рука об руку со страхом или недоверием.

– Дружба, государыня, – подхватил Жильбер брошенную королевой мысль, – может основываться лишь на доверии, внушаемом ее предметом. Вероятно, вы уже сказали себе: человек, стоящий передо мною, не враг, при первой же возможности стремящийся навредить, тем более что он сам запретил себе пользоваться оружием, которым обладает.

– Но можно ли верить тому, что вы говорите, сударь? – настороженно и с тревогою спросила королева, пристально глядя на Жильбера.

– А почему бы вам не поверить мне, государыня, ведь у вас есть доказательства моей искренности?

– Люди меняются, сударь, да еще как.

– Ваше величество, я дал зарок, какой дают относительно обращения с опасным оружием некоторые прославленные люди, отправляясь в путешествие. Я дал себе слово употреблять свои способности только для того, чтобы избежать урона, который мне будет грозить. «Не наносить обиду, но защищаться от нее» – таков мой девиз.

– Увы! – вздохнула со смирением королева.

– Я понимаю вас, ваше величество. Вам тяжко видеть собственную душу в руках врача – это вам-то, у которой она порой возмущалась до такой степени, что чуть не оставляла тело. Наберитесь смелости, наберитесь доверия. Я хочу быть вашим советчиком, государыня, и уже доказал сегодня свое долготерпение. Я хочу любить вас, ваше величество, и хочу, чтобы вас любили. Я хочу обсудить с вами кое-какие мысли, которые уже высказал королю.

– Берегитесь, доктор! – торжественно проговорила королева. – Вы загнали меня в ловушку. Сначала напугали женщину, а теперь решили, что можете властвовать над королевой.

– Нет, государыня, – возразил Жильбер, – я не какой-нибудь там расчетливый пройдоха. У меня есть свои мысли, и я понимаю, что у вас есть свои. Я отвергаю ваше постоянное обвинение в том, что, дескать, я напугал вас с целью подчинить себе ваш разум. Скажу более: вы – первая женщина, в которой я нашел и свойственную женщинам страстность, и чисто мужское властолюбие. Вы способны быть одновременно и женщиной и другом. При необходимости вы можете стать воплощенным человеколюбием. Я восхищаюсь вами и буду вам служить. Я стану служить вам, не требуя за это никакой награды, только чтобы иметь возможность изучать вас, ваше величество. Я пойду даже на большее, государыня: в случае если я покажусь вам слишком уж неудобным предметом обстановки вашего дворца, если впечатление от сегодняшней встречи не сотрется из вашей памяти – прогоните меня, прошу вас, умоляю, прогоните.

– Прогнать вас? – воскликнула королева с радостью, не ускользнувшей от внимания Жильбера.

– Итак, решено, ваше величество, – с великолепным хладнокровием заключил Жильбер. – Я даже не стану говорить королю то, что собирался сказать, и уйду. Как далеко мне следует уйти, чтобы ваше величество были спокойны?

Королева взглянула на Жильбера, удивляясь в душе подобному самоотречению.

– Я понимаю, о чем думает ваше величество, – заметил тот. – Вы гораздо более осведомлены, чем можно подумать, об испугавших вас таинственных магнетических силах и теперь размышляете, что на расстоянии я, возможно, не стану менее опасен и назойлив.

– Что вы хотите сказать? – удивилась королева.

– Ваше величество, тот, кто пожелает навредить другому с помощью средства, которым вы попрекали моих учителей и меня, может сделать это и с расстояния в сто лье, хоть с трех шагов, хоть с тысячи. Но не бойтесь, государыня, я и пытаться не стану.

Королева на какое-то мгновение задумалась, не зная, что ответить этому необыкновенному человеку, заставлявшему ее колебаться даже в самых твердых решениях.

Внезапно из глубины коридора послышались шаги; Мария-Антуанетта подняла голову.

– Это король, – проговорила она. – Сюда идет король.

– Так ответьте же, ваше величество: уйти мне или остаться?

– Но…

– Поспешите, государыня, если вам будет угодно, я не попадусь королю на глаза. Вы только укажите мне дверь, в которую мне следует выйти.

– Останьтесь, – решилась наконец королева.

Жильбер поклонился, а Мария-Антуанетта тем временем смотрела на него во все глаза в надежде, что победа, быть может, отразится на его лице более явственно, чем это было с гневом и тревогой.

Однако Жильбер сохранял невозмутимость.

«Он мог бы, на худой конец, хоть выразить радость», – пробормотала королева.