Зайдя к себе в будуар, королева увидела там автора записки, принесенной ей камеристкой. Это был человек лет тридцати пяти, высокий, с лицом, свидетельствовавшим о силе и решительности; его серо-голубые глаза, живые и проницательные, как у орла, прямой нос и выступающий подбородок придавали лицу воинственное выражение, которое подчеркивалось изяществом, с каким он носил камзол королевского гвардейца.

Руки его в мятых и изодранных батистовых манжетах все еще дрожали.

Шпага была изогнута и плохо входила в ножны.

Когда королева вошла, мужчина быстро расхаживал по будуару, одолеваемый тысячью лихорадочных, беспокойных мыслей.

Мария-Антуанетта подошла прямо к нему.

– Господин де Шарни! – вскричала она. – Вы здесь?

Видя, что тот, к кому она обратилась, согнулся в почтительном, по всем правилам этикета поклоне, она отослала камеристку, и та вышла из будуара, притворив за собой дверь.

Едва дверь закрылась, как королева с силой схватила г-на де Шарни за руку и воскликнула:

– Граф, почему вы здесь?

– Потому что я счел своим долгом приехать сюда, государыня, – отвечал граф.

– Напротив, ваш долг – находиться подальше от Версаля, поступать так, как было условлено, повиноваться мне, вести себя, как это делают все мои друзья, которых беспокоит моя судьба. Ваш долг – ничего не приносить в жертву моему року, ваш долг – покинуть меня.

– Покинуть вас? – воскликнул граф.

– Да, бежать от меня без оглядки.

– Бежать? А кто же от вас убежал, ваше величество?

– Умные люди.

– Я считаю себя достаточно умным, государыня, поэтому и вернулся в Версаль.

– Откуда?

– Из Парижа.

– Из мятежного Парижа?

– Из Парижа кипящего, опьяненного, кровавого.

Королева положила ладони ему на лицо.

– О, никто, даже вы, – проговорила она, – не приезжает ко мне с добрыми вестями.

– Государыня, при теперешних обстоятельствах вам следует просить у своих посланцев одного – правды.

– Разве то, что вы только что мне сказали, правда?

– Как обычно, ваше величество.

– Вы преданный и отважный человек, сударь.

– Я лишь верный подданный, государыня, и все.

– Сделайте одолжение, сударь, не говорите пока ни слова. Вы приехали в минуту, когда сердце мое разрывается на части, а все мои друзья впервые в жизни одолевают меня сегодня правдой, которую вы говорили мне всегда. Ох уж эта правда, граф: скрывать ее от меня долее стало невозможно, она во всем – в багровом небе, в воздухе, полном мрачных звуков, в бледных и серьезных лицах придворных. Нет, нет, граф, первый раз в своей жизни не говорите мне правду.

Граф внимательно посмотрел на королеву.

– Все верно, – подтвердила та, – вам известна моя смелость, и теперь вы удивлены, не так ли? Погодите, вы еще только начали удивляться.

Господин де Шарни вопросительно вскинул брови.

– Скоро сами увидите, – с судорожным вздохом проговорила королева.

– Вы страдаете, ваше величество? – спросил граф.

– Нет, сударь, сядьте подле меня, и ни слова более об этой ужасной политике. Постарайтесь сделать так, чтобы я обо всем позабыла.

Граф с печальной улыбкой сел рядом.

Мария-Антуанетта положила ему руку на лоб.

– У вас горит лоб, – заметила она.

– Да, в голове у меня целый вулкан.

– А рука у вас ледяная.

И она прижала руку графа к груди.

– Моего сердца коснулся холод смерти, – сказал граф.

– Бедный Оливье! Говорю вам, давайте забудем. Я более не королева, мне никто не угрожает, ко мне не питают ненависти. Нет, я больше не королева. Я женщина, и все тут. Что мне вселенная? С меня довольно любящего сердца.

Преклонив перед королевой колени, граф поцеловал ей ноги с почтением не меньшим, чем то, какое египтяне испытывали к богине Исиде[313].

– Ах, граф, единственный мой друг, – пытаясь высвободиться, проговорила королева, – известно ли вам, что преподнесла мне герцогиня Диана?

– Она уезжает за границу, – ни секунды не колеблясь, ответил граф.

– Он угадал! – вскричала Мария-Антуанетта. – Угадал! Увы, значит, об этом можно было догадаться?

– Господи, государыня, конечно, – ответил граф. – В такое время можно вообразить что угодно.

– Но почему не уезжаете вы со своим семейством, раз это столь естественно? – воскликнула королева.

– Во-первых, я не уезжаю потому, что искренне предан вашему величеству и дал себе обещание – не вам, государыня, а себе – не оставлять вас ни на миг, пока будет бушевать грядущая буря. Мои братья не уедут потому, что мое поведение – пример для них, и, наконец, госпожа де Шарни никуда не уедет, поскольку сердечно, как мне кажется, любит ваше величество.

– Да, у Андреа благородное сердце, – с заметным холодком сказала королева.

– Вот потому она и не покинет Версаль, – подытожил граф де Шарни.

– Значит, вы будете подле меня, – проговорила королева тем же ледяным тоном, стараясь не дать почувствовать ревность или презрение.

– Ваше величество оказали мне честь и назначили лейтенантом Королевской гвардии, – ответил граф. – Мой пост – в Версале, и я не покинул бы его, если бы ваше величество не поручили мне охранять Тюильри. Это вынужденное изгнание, сказали вы мне, и я отправился в изгнание. Графиня де Шарни порицала меня лишь за то – и это известно вашему величеству, – что я с нею не посоветовался.

– Это верно, – так же холодно согласилась королева.

– Сегодня, – упорно продолжал граф, – я счел, что мое место не в Тюильри, а в Версале. Не прогневайтесь, ваше величество, но я нарушил приказ и решил нести службу здесь. Напугана госпожа де Шарни происходящим или нет, хочет она уехать или не хочет – все равно я останусь подле королевы… разве что королева сломает мою шпагу. Что ж, в таком случае, не имея более права сражаться за нее и умереть на паркете Версаля, я всегда смогу отдать за нее жизнь у дверей, на улице.

Столько мужества и преданности было заключено в этих простых, вышедших из глубины сердца словах, что королеве пришлось спуститься с высот гордыни, за которой она пыталась скрыть чувство скорее человеческое, нежели королевское.

– Граф, – сказала она, – не произносите этих слов, не говорите, что умрете за меня, потому что я уверена – вы и впрямь на это способны.

– Напротив, я буду непрестанно их повторять! – вскричал граф де Шарни. – Я буду повторять их повсюду и сделаю, как обещаю, поскольку, боюсь, настало время, когда придется умереть всем, кто выказывал свою любовь к королям.

– Граф, граф, откуда столь роковые предчувствия?

– Увы, государыня, – покачав головой, отвечал де Шарни, – во времена роковой американской войны я тоже был охвачен лихорадкой, именуемой стремлением к независимости, которая ныне поразила все общество. Я тоже пожелал принять деятельное участие в просвещении рабов, как тогда говорилось, и вступил в масоны, меня приняли в тайное общество вместе с Лафайетом и Ламетами[314]. Знаете, какова была цель этого общества? Ниспровержение тронов. А его девиз? Три буквы: L. Р. D.

– Что же означают эти буквы?

– Lilia pedibus destrue – «Попри ногами лилии».

– И что же вы сделали?

– Я поступил честно и вышел из общества, но ведь на место одного ушедшего приходили двадцать новых членов. Так вот, то, что происходит сегодня, ваше величество, – это пролог великой драмы, которая тайно, втихомолку готовится уже двадцать лет во главе с людьми, возмущающими Париж, правящими в городской ратуше, сидящими в Пале-Рояле и взявшими Бастилию. Я узнаю лица бывших своих собратьев по обществу. Не следует заблуждаться, государыня: все происходящее свершается не по воле случая, эти события готовила длинная рука.

– О, неужели, мой друг, вы так считаете? – заливаясь слезами, воскликнула королева.

– Не плачьте, государыня, лучше попытайтесь понять, – ответил граф.

– Понять? Что? – подхватила Мария-Антуанетта. – Я королева, повелительница двадцати пяти миллионов человек, которые рождены для того, чтобы мне повиноваться, а вместо этого бунтуют и убивают моих друзей? Нет, этого я никогда не смогу понять.

– И тем не менее вы должны понять, государыня. Ведь для ваших подданных, этих людей, рожденных вам повиноваться, вы сделались врагом, когда повиновение стало им в тягость, и, собираясь с силами, чтобы расправиться с вами – для этого они и острят свои страшные зубы, – они тем временем расправляются с вашими друзьями, которых ненавидят еще сильнее, чем вас.

– Быть может, вы считаете, что они правы, а, господин философ? – властно осведомилась королева; взгляд ее блуждал, ноздри раздувались.

– Увы, ваше величество, они правы, – мягко и ласково ответил граф. – Ведь когда я прогуливаюсь по бульварам на прекрасных английских лошадях, в раззолоченном камзоле и с лакеями, на ливреях у которых серебра больше, чем нужно для пропитания трех семей, ваш народ, эти самые двадцать пять миллионов голодных людей, спрашивает себя: чем я все это заслужил – я, такой же человек, как они.

– Заслужили, граф, вот этим! – вскричала королева, схватившись за ручку шпаги де Шарни. – Заслужили этой шпагой, которою ваш отец геройски сражался при Фонтенуа, ваш дед – при Стенкерке, ваш прадед – при Лансе и Рокруа, ваши предки – при Мариньяно, Иври, Азенкуре[315]. Дворянство служит французскому народу на войне, дворянство ценою собственной крови заработало золото, украшающее их камзолы, и серебро, которым расшиты ливреи их лакеев. Так не спрашивайте же больше, Оливье, как вы служите народу, – вы ведь и сами храбро сражаетесь шпагой, завещанной вам отцами.

– Государыня, государыня, – покачав головой, отозвался граф, – не стоит говорить столько о дворянской крови, в жилах у народа тоже течет кровь – посмотрите, какие ручьи струятся по площади Бастилии, сочтите мертвых, распростертых на обагренной мостовой, и не забудьте, что их сердца, теперь остановившиеся, бились столь же благородно, как и у кавалеров, в тот день, когда ваши пушки палили в них, в тот день, когда, взяв в непривычные руки оружие, они пели под обстрелом, чего не делают даже отважнейшие из наших гренадеров. Ах, ваше величество, государыня, не смотрите на меня столь гневно, умоляю вас. Что такое гренадер? Расшитый галунами голубой камзол, а под ним – такое же сердце, как те, о которых я только что вам говорил. Какая разница ядру, которое все крушит на своем пути и несет смерть, чем прикрыто сердце: голубым сукном или рубищем? Какая разница пробитому сердцу, что его защищает: рубище или сукно? Пришло время поразмыслить над этим, государыня: у вас нет более двадцати пяти миллионов рабов во Франции, у вас нет двадцати пяти миллионов подданных, у вас нет даже двадцати пяти миллионов людей – у вас есть двадцать пять миллионов солдат.

– Которые будут сражаться со мною, граф?

– Да, с вами, потому что они сражаются за свободу, а вы стоите между ними и этой самой свободой.

Граф умолк, воцарилось долгое молчание. Первой его нарушила королева.

– Как я ни умоляла вас не говорить мне правды, вы все же ее сказали, – заметила она.

– Увы, ваше величество! – ответил граф де Шарни. – Как бы моя преданность ее ни скрывала, в какие бы покровы мое уважение ее ни облекало, правда вопреки мне, вопреки вам – взгляните, прислушайтесь, почувствуйте, прикоснитесь, задумайтесь! – правда здесь, всегда здесь, и вам, как бы вы ни старались, уйти от нее не удастся. Усните, усните, чтобы забыться, и она сядет у изголовья вашей постели, будет сновидением, пока вы спите, и действительностью, когда наступит пробуждение.

– Полно, граф, я знаю такой сон, которого она не сможет потревожить, – гордо сказала королева.

– Этого сна я боюсь не больше, чем ваше величество, – отозвался граф, – и желаю не менее вашего.

– Стало быть, – в отчаянии произнесла королева, – в нем наше единственное спасение, так, по-вашему?

– Да, государыня, но не будем ускорять события, не будем обгонять наших врагов: у нас еще будет право забыться этим сном после трудов в дни бури.

Над собеседниками вновь повисло молчание, еще более мрачное, чем прежде.

Так они сидели – друг подле друга. Плечи их соприкасались, и тем не менее их разделяла громадная пропасть: мысли их плыли в разные стороны по волнам будущего.

Королева первая вернулась к предмету разговора, однако сделала это окольным путем. Пристально глядя на графа, она проговорила:

– Послушайте, сударь, еще несколько слов. Но вы должны сказать мне все – понимаете? – все.

– Я слушаю, ваше величество.

– Можете вы поклясться, что явились сюда только ради меня?

– И вы еще сомневаетесь!

– Вы можете поклясться, что госпожа де Шарни вам не писала?

– Она? Мне?

– Дело вот в чем: я знаю, что она собиралась уехать, что у нее появилась какая-то мысль… Поклянитесь, граф, что вы вернулись не из-за нее.

В этот миг кто-то постучал или, вернее, поскребся в дверь.

– Войдите, – сказала королева.

В дверях появилась камеристка.

– Сударыня, – доложила она, – король изволил отужинать.

Граф бросил на Марию-Антуанетту изумленный взор.

– Ну и что? – пожав плечами, уронила она. – Что в этом удивительного? Разве король не должен ужинать?

Оливье нахмурился.

– Передайте королю, – не двинувшись с места, проговорила Мария-Антуанетта, – что мне привезли новости из Парижа, и я поделюсь ими с его величеством, когда закончу беседу.

Затем, оборотясь к де Шарни, добавила:

– Продолжим. Теперь, когда король отужинал, он имеет право заняться пищеварением.