Пока король упражнялся в философских битвах с революцией, делая попутно экскурсы в оккультные науки, королева, философ гораздо более серьезный и глубокий, собрала в своем просторном кабинете всех, кого она называла верными – скорее всего, потому, что ни у кого из них не было еще возможности доказать или испытать свою верность.

И у королевы о событиях страшного дня рассказывалось во всех подробностях.

Она даже первой узнала обо всем, поскольку, зная ее бесстрашие, люди без колебаний предупреждали ее об опасности.

Королева сидела в окружении генералов, придворных, священников и дам своей свиты.

У дверей и за гобеленами, что завешивали дверные ниши, толпились молодые офицеры, полные задора, которые во всех этих беспорядках видели долгожданный случай блеснуть перед дамами оружием, как в былые времена на турнире.

Все эти близкие и верные трону люди внимательно слушали г-на де Ламбеска, который, будучи участником событий в Париже, прибыл теперь со своим покрытым тюильрийской пылью полком в Версаль и рассказывал о случившемся, утешая испуганных людей, тем более что некоторые из них, особы высокопоставленные, преувеличивали свалившееся на них несчастье.

Королева сидела за столом.

Это была уже не та кроткая и прекрасная невеста, ангел-хранитель Франции, которая в самом начале этой истории пересекала северную границу с оливковой ветвью в руке. Это была даже не та изящная и красивая принцесса, которую мы видели входящей однажды вечером в сопровождении принцессы де Ламбаль в таинственную обитель Месмера и со смехом и недоверием садящейся перед пресловутой ванной, чтобы узнать свое будущее.

Нет, это была надменная и решительная королева с нахмуренным лбом и презрительно искривленными губами, это была женщина, сердце которой уже лишилось частички переполнявшей его любви и вместо этого живительного и нежного чувства впитало первые капли желчи, беспрестанно вливавшейся ей в кровь.

И наконец, это была женщина с третьего портрета в Версале – не Мария-Антуанетта, не королева Франции, а та, которую уже не называли иначе как «Австриячка».

Позади нее, в тени, приложив ладонь ко лбу и откинув голову назад, неподвижно полулежала на подушках дивана молодая женщина.

Это была г-жа де Полиньяк.

Завидя г-на де Ламбеска, королева сделала радостный жест, словно желая сказать: «Ну наконец-то мы узнаем обо всем».

Господин де Ламбеск поклонился с виноватым видом, словно прося прощения за свои грязные сапоги, запыленный кафтан и погнутую саблю, не входившую до конца в ножны.

– Значит, вы прибыли из Парижа, господин де Ламбеск? – спросила королева.

– Да, ваше величество.

– И что там делает народ?

– Жжет и убивает.

– Из-за помутнения рассудка или из ненависти?

– Нет, из ярости.

Королева задумалась, как будто разделяла его мнение относительно народа. Затем, покачав головой, проговорила:

– Нет, принц, народ не подвержен беспричинной ярости. Не надо от меня ничего скрывать. Так что же это – безумие или ненависть?

– Я полагаю, что это – ненависть, дошедшая до безумия.

– Ненависть к кому? Вот видите, принц, вы опять колеблетесь. Берегитесь: если вы будете и дальше так рассказывать, то вместо того, чтобы выспрашивать вас, я пошлю одного из своих берейторов в Париж, который час будет ехать туда, час выяснять обстановку и еще час ехать обратно, и в результате через три часа он расскажет мне обо всем точно и наивно, как какой-нибудь гомеровский вестник.

Господин де Дрё-Брезе с улыбкой на устах выступил вперед.

– Но, государыня, – проговорил он, – что вам за дело до ненависти народа. Это вас не касается. Народ может ненавидеть кого угодно, только не вас.

Но королева даже не обратила внимания на лесть.

– Ну же, принц, рассказывайте! – обратилась она к де Ламбеску.

– Что ж, я не спорю, народом движет ненависть.

– Ко мне?

– Ко всем, кто стоит над ним.

– Так-так! Дело именно в этом, я чувствую, – решительно подытожила королева.

– Я ведь солдат, ваше величество, – заметил принц.

– Прекрасно, вот и говорите как солдат. Так что же, по-вашему, следует делать?

– Ничего, государыня.

– Как это – ничего? – воскликнула королева, воспользовавшись ропотом, поднявшимся при этих словах среди расшитых камзолов и золоченых шпаг ее окружения. – Что значит ничего? Вы, лотарингский принц, в то время как народ, по вашим же словам, жжет и убивает, заявляете королеве Франции, что с этим ничего не поделать?

Слова Марии-Антуанетты вызвали новый, но на сей раз одобрительный шепоток.

Она повернулась и обвела глазами сидящих рядом людей, ища среди горящих взоров глаза, метавшие наиболее яркий пламень, как признак самой непоколебимой верности.

– Ничего, – повторил принц, – потому что, если дать парижанину успокоиться, он и успокоится. Он проявляет воинственность, только когда измучен. К чему распалять его радостью борьбы и давать случай вступить в бой? Сохраним спокойствие, и дня через три в Париже не о чем будет разговаривать.

– Но как же Бастилия, сударь?

– Бастилия! Закроем двери, и те, кто ее брал, окажутся в тюрьме, вот и все.

В кучке молчаливых слушателей раздались смешки.

Но королева продолжала:

– Берегитесь, принц, теперь вы меня слишком уж успокоили.

С этими словами королева задумчиво оперлась подбородком о ладонь и повернулась к г-же де Полиньяк, которая, печальная и бледная, казалось, была погружена в свои мысли.

Графиня прислушивалась ко всем этим разговорам с явным страхом и улыбнулась лишь тогда, когда королева остановила на ней свой взор, но и тогда улыбка ее выглядела бледной и бесцветной, словно увядший цветок.

– Ну, что вы скажете на это, графиня? – осведомилась королева.

– Увы, ничего, – ответила графиня.

– Ничего?

– Да, ничего.

И она с невыразимым унынием покачала головой.

– Ну и трусиха же вы, Диана, – шепнула ей на ухо королева.

Затем она громко поинтересовалась:

– А где же наша неустрашимая госпожа де Шарни? Было бы неплохо, если бы она немного нас успокоила.

– Графиня ушла, ее позвали к королю, – сообщила г-жа де Мизери.

– Ах, к королю, – рассеянно повторила Мария-Антуанетта.

Только теперь она заметила, что в комнате воцарилось странное молчание.

Неслыханные, невероятные события, отзвуки которых докатились до Версаля, заставили сжаться даже самые стойкие сердца, причем скорее не от страха, а от изумления.

Королева поняла, что нужно как-то рассеять охватившее всех уныние.

– Неужели никто не может дать мне совет? – спросила она. – Ладно, я сама себе его дам.

Придворные подошли поближе.

– Народ не испытывает злобы, – проговорила она, – он просто запутался. Он нас ненавидит, поскольку не знает, следовательно нужно к нему приблизиться.

– Но лишь затем, чтобы его наказать, – раздался чей-то голос. – Он не верит своим хозяевам, а это – преступление.

Королева обернулась на голос и узнала г-на де Безанваля.

– А, это вы, господин барон, – сказала она. – Не хотите ли вы дать мне добрый совет?

– Он уже дан, государыня, – поклонившись, ответил Безанваль.

– Да будет так, – согласилась королева. – Король накажет, но как любящий отец.

– Кого люблю, того и бью, – заметил барон.

Затем, повернувшись к г-ну де Ламбеску, он спросил:

– Вы согласны со мною, принц? Народ дошел до убийств…

– Которые он, увы, называет возмездием, – тихо добавил чей-то нежный и ясный голос, услышав который королева обернулась.

– Вы правы, и в этом-то и заключается его ошибка, моя милая Ламбаль. Так будем же снисходительны.

– Однако, – так же сдержанно продолжала принцесса, – прежде чем задаваться вопросом, нужно ли его наказывать, следует спросить себя, можно ли его победить.

Отовсюду послышались возгласы протеста против правды, высказанной благородной дамой.

– Победить? А на что же швейцарцы? – воскликнул один.

– А немцы? – вторил ему другой.

– А Королевская гвардия? – не унимался третий.

– Армия и дворянство уже вызывают недоверие! – вскричал какой-то молодой человек в мундире лейтенанта гусарского полка Бершени. – Чем мы заслужили подобное бесчестье? Подумайте сами, государыня: король, если пожелает, может завтра поставить в строй сорок тысяч человек, бросить их на Париж и уничтожить его. Согласитесь: сорок тысяч верных солдат стоят полумиллиона взбунтовавшихся парижан.

Высказавшийся подобным образом молодой человек мог, безусловно, привести еще массу столь же неотразимых доводов, однако, увидев устремленный на него взгляд королевы, осекся: он говорил, стоя в группе офицеров, и рвение завело его слишком далеко, нежели позволяли приличия и его ранг.

Итак, он замолк, устыдившись произведенного его словами действия.

Однако было уже поздно: королева услыхала брошенную им фразу.

– Вам известно положение, сударь? – доброжелательно спросила она.

– Да, ваше величество, – зардевшись, ответил молодой офицер, – я был на Елисейских Полях.

– Тогда говорите, сударь, не стесняйтесь.

Покрасневший молодой человек вышел из группки и приблизился к королеве.

Одновременно принц де Ламбеск и г-н де Безанваль несколько попятились, словно считали ниже своего достоинства присутствовать при этом разговоре.

Королева не обратила или сделала вид, что не обратила внимания на их ретираду.

– Значит, сударь, вы утверждаете, что у короля есть сорок тысяч солдат? – спросила она.

– Да, ваше величество.

– Вокруг Парижа?

– В Сен-Дени, Сен-Манде, на Монмартре и в Гренеле.

– Ну-ка, расскажите подробнее, сударь, – воскликнула королева.

– Государыня, господа де Ламбеск и де Безанваль расскажут вам все куда лучше, чем я.

– Нет, сударь, продолжайте. Мне хочется услышать все подробности от вас. Под чьим командованием находятся эти сорок тысяч?

– Прежде всего под командованием господ де Безанваля и де Ламбеска и, кроме того, принца Конде, господина де Нарбон-Фритцлара и господина де Салькенгейма.

– Это так, принц? – спросила королева, повернувшись к г-ну де Ламбеску.

– Да, ваше величество, – с поклоном ответил принц.

– На Монмартре, – продолжал молодой человек, – располагается вся артиллерия, часов за шесть все его окрестности можно обратить в пепел. Пусть Монмартр даст сигнал, открыв огонь, пусть Венсен ему ответит, пусть десять тысяч человек займут Елисейские Поля, десять тысяч других – заставу Анфер, еще десять тысяч – улицу Сен-Мартен и еще десять тысяч – Бастилию, пусть Париж услышит ружейный огонь в четырех главных пунктах – и тогда ему не устоять и суток.

– Наконец-то хоть один человек говорит откровенно, наконец мы услышали четкий план. Что вы о нем скажете, господин де Ламбеск?

– Скажу, – с презрением отозвался принц, – что этот гусарский лейтенант – уже законченный генерал.

– По крайней мере, – парировала королева, увидев, что молодой офицер побледнел от гнева, – по крайней мере, это солдат, который не предается отчаянию.

– Благодарю, государыня, – с поклоном проговорил молодой человек. – Я не знаю, каково будет решение его величества, но прошу верить, что я буду в числе тех, кто готов отдать за него свою жизнь, и то же самое готовы сделать сорок тысяч солдат, не говоря уже о военачальниках.

Произнеся последние слова, молодой человек учтиво поклонился принцу, который почувствовал себя чуть ли не оскорбленным.

Подобная учтивость поразила королеву даже сильнее, чем предшествовавшее ей изъявление преданности.

– Как ваше имя? – полюбопытствовала она у молодого офицера.

– Барон де Шарни, – поклонившись, ответил тот.

– Де Шарни! – невольно покраснев, воскликнула королева. – Так вы – родственник графа де Шарни?

– Я его брат, ваше величество.

И молодой человек отвесил еще более изящный и низкий поклон.

– Мне следовало бы, – овладев собою и обведя собравшихся уверенным взглядом, сказала королева, – мне следовало бы при первых же ваших словах узнать одного из своих самых преданных слуг. Благодарю вас, барон. Но почему я сегодня вижу вас при дворе впервые?

– Государыня, мой старший брат, заменивший мне отца, велел мне оставаться в полку, и за семь лет, что я имею честь служить в королевской армии, я побывал в Версале лишь дважды.

Королева внимательно всмотрелась в лицо молодого человека.

– Вы похожи на брата, – заметила она. – Я выговорю ему за то, что он вынудил вас самого представиться ко двору.

И королева повернулась к своей подруге-графине, которую даже эта сцена не заставила повернуть голову.

Но остальные собравшиеся вели себя иначе. Офицеры, возбужденные тем, как королева отнеслась к молодому человеку, принялись взапуски выражать свой восторг королевскому дому, в каждой кучке слышались героические возгласы, судя по которым любой восклицавший был в силах усмирить хоть всю Францию.

Такие настроения отвечали тайным мыслям Марии-Антуанетты.

Ей всегда казалось, что лучше бороться, чем подчиниться, умереть, чем сдаться. И с первыми же вестями из Парижа она решила изо всех сил сопротивляться этому мятежному духу, который угрожал поглотить все привилегии, существовавшие во французском обществе.

Если в мире и существует слепая, безудержная сила, то это – сила цифр и связанных с ними надежд.

А цифра, рядом с которой стоит множество нулей, мгновенно затмевает все богатства вселенной.

В этой силе заключено даже нечто от чаяний заговорщика или тирана: на восторгах, которые и сами-то имеют под собой лишь смутные надежды, они воздвигают гигантские умозрительные построения, рассеивающиеся при малейшем дуновении, не успев даже окрепнуть и приобрести отчетливые очертания.

Несколько слов графа де Шарни да восторженные возгласы присутствующих сделали свое дело: Мария-Антуанетта уже видела себя во главе могущественной армии, слышала раскаты своих безобидных орудий и наслаждалась ужасом, который те должны внушить парижанам как залог непременной победы.

Вокруг нее мужчины и женщины, опьяненные молодостью, верой и любовью, говорили о блестящих гусарах, тяжелых драгунах, наводящих ужас швейцарцах, шумных канонирах и подсмеивались над грубо сделанными пиками, насаженными на рукоятки из неструганого дерева, всем им не могло и в голову прийти, что совсем скоро на кончики этих мерзких пик будут насажены благороднейшие головы Франции.

– Пики я боюсь даже больше, чем ружья, – прошептала принцесса де Ламбаль.

– Потому что очень уж это уродливая смерть, милая моя Тереза, – со смехом объяснила королева. – Но пусть тебя это не тревожит. Наши парижские пикинеры не идут ни в какое сравнение со знаменитыми швейцарскими копейщиками из Мора[309], а нынешние швейцарцы вооружены кое-чем получше, чем пики; у них есть хорошие мушкеты, из которых они, слава богу, умеют стрелять!

– О, за это я ручаюсь, – заметил г-н де Безанваль.

Королева повернулась к г-же де Полиньяк, желая узнать, не стала ли та спокойнее после всех этих уверений, но графиня казалась еще более бледной и дрожащей, чем обычно.

Королева, чья безмерная нежность к подруге порой наносила урон ее королевскому достоинству, тщетно делала веселое лицо.

Молодая женщина оставалась мрачной и казалась погруженной в какие-то мучительные думы.

Ее уныние лишь опечалило королеву. Молодых офицеров, однако, не оставлял энтузиазм, и, собравшись в кружок около своего товарища барона де Шарни, подальше от начальников, они составляли собственный план кампании.

И вот среди этого лихорадочного возбуждения вошел улыбающийся король – один, без придверников и объявлений.

Королева, пылая от возбуждения, вызванного ею вокруг своей особы, бросилась к нему.

При появлении короля все разговоры смолкли и воцарилось глубокое молчание: все ждали слова повелителя – слова, которое электризует и одновременно подчиняет.

Известно, что, когда атмосфера в достаточной степени заряжена электричеством, достаточно малейшего сотрясения, чтобы возникла искра.

Для придворных король и королева, расхаживающие друг перед другом, и были электрическими полюсами, между которыми должна была вот-вот вспыхнуть молния.

Все с дрожью слушали, буквально впитывали первые слова, сорвавшиеся с королевских уст.

– Сударыня, – начал Людовик XVI, – за всеми этими событиями мне позабыли подать ужин. Не будете ли вы любезны накормить меня ужином здесь?

– Здесь? – в изумлении воскликнула королева.

– Стоит вам захотеть…

– Но, государь…

– Ах да, вы беседуете. Что ж, я тоже побеседую… за ужином.

Простое слово «ужин» охладило всеобщий энтузиазм. Но, услышав слова: «Я тоже побеседую за ужином», даже королева не смогла удержаться от мысли, что в подобном спокойствии есть известная доля героизма.

Своим спокойствием король явно желал подчеркнуть ужас происходящих событий.

О да! Дочь Марии Терезии не могла допустить, что в подобный момент потомок Людовика Святого может думать об удовлетворении обычных телесных нужд.

Мария-Антуанетта ошибалась. Король просто хотел есть.