Услышав приказ короля привести г-жу де Шарни, Жильбер отошел в нишу у окна.

Что же до короля, то он принялся расхаживать взад и вперед по залу с круглыми окнами, размышляя то об общественных делах, то об этом настойчивом Жильбере, странному влиянию которого он невольно поддался, хотя в этот миг ничто, кроме новостей из Парижа, его не должно было бы интересовать.

Внезапно дверь отворилась, и придверник объявил о приходе графини де Шарни. В щель между занавесками Жильбер увидел женщину, задевшую своей широкой шелковой юбкой о дверной косяк.

По моде того времени она была одета в полосатое платье из серого шелка, такую же верхнюю юбку, концы накинутой на плечи шали перекрещивались спереди и были стянуты узлом сзади на талии, весьма выгодно открывая пышную красивую грудь.

Маленькая шапочка, кокетливо пришпиленная к самому верху высокой прически, туфельки без задника на высоком каблуке, подчеркивающие стройность лодыжек, и тросточка в длинных, аристократических пальцах изящной руки, затянутой в перчатку, довершали наряд женщины, которую с таким нетерпением ждал Жильбер и которая вошла к королю Людовику XVI.

Он шагнул навстречу вошедшей:

– Насколько я знаю, вы куда-то собирались, графиня?

– Да, государь, – отвечала женщина, – я уже садилась в карету, когда мне передали приказ вашего величества.

При звуках ее звонкого голоса в ушах у Жильбера загудело. Кровь прихлынула к его лицу, по всему телу пробежала дрожь.

Он невольно сделал шаг вперед, выходя из-за скрывавших его занавесок.

– Это она! – прошептал он. – Это она, Андреа!

– Сударыня, – продолжал король, который, как и графиня, не заметил волнения стоявшего в тени Жильбера, – я пригласил вас, чтобы кое о чем узнать.

– Я к услугам вашего величества.

Король чуть наклонился в сторону Жильбера, словно желая предупредить его о чем-то.

Тот, поняв, что показываться ему еще не пришло время, потихоньку отступил за занавеску.

– Сударыня, – заговорил король, – неделю или дней десять назад к господину де Неккеру было доставлено письмо с просьбой об аресте.

Сквозь крохотную щелку между занавесками Жильбер вперил взгляд в Андреа. Молодая женщина казалась бледной, возбужденной, беспокойной и слегка сгорбленной, словно под гнетом каких-то тайных мыслей, в которых она сама не отдавала себе отчета.

– Вы слышали, что я сказал, графиня? – осведомился Людовик XVI, видя, что г-жа де Шарни медлит с ответом.

– Да, государь.

– Вы поняли, о чем я, и можете мне ответить?

– Я пытаюсь вспомнить, – отозвалась Андреа.

– Позвольте, я чуть-чуть освежу вашу память, графиня. Отдать приказ об аресте просили вы, и на вашем прошении поставила подпись королева.

Графиня не отвечала, лихорадочное возбуждение вновь унесло ее куда-то далеко за пределы действительности.

– Но отвечайте же, сударыня, – начиная терять терпение, проворчал король.

– Это верно, – задрожав, призналась графиня, – я действительно написала письмо, а ее величество поставила на нем свою подпись.

– Тогда скажите, – продолжал король, – какое преступление совершил тот, против кого вы просили принять столь строгие меры?

– Государь, – промолвила Андреа, – я не могу вам сказать, что за преступление он совершил, скажу только, что оно было велико.

– Как! Вы не можете сказать мне?

– Не могу, государь.

– Мне, королю?

– Не могу. Прошу извинить меня, ваше величество, не могу.

– Тогда вы скажете об этом ему самому, сударыня. То, что вы отказываетесь поведать королю, вам не удастся утаить от доктора Жильбера.

– Доктора Жильбера? – вскричала Андреа. – Великий Боже! Но где же он, ваше величество?

Король отступил в сторону, занавески раздвинулись, и показался Жильбер, почти такой же бледный, как Андреа.

– Вот он, сударыня, – проговорил он.

При виде Жильбера графиня покачнулась, ноги под нею задрожали. Она откинулась назад, словно собираясь упасть в обморок, и осталась стоять лишь благодаря креслу, на которое оперлась, невольно приняв скорбную позу Эвридики[306] в тот миг, когда в ее сердце проникает яд змеи.

– Сударыня, – отвесив смиренный поклон, произнес Жильбер, – позвольте мне повторить вопрос, только что заданный вам его величеством.

Андреа зашевелила губами, но не издала при этом ни звука.

– В чем я провинился перед вами, сударыня, да так, что вы пожелали бросить меня в эту ужасную тюрьму?

Услышав эти слова, Андреа подскочила, словно кто-то вырвал клок прямо у нее из сердца.

Затем вдруг, смерив Жильбера холодным, как у змеи, взглядом, она ответила:

– Я не знаю вас, сударь.

Пока она произносила эти слова, Жильбер смотрел на нее так пристально, вложил в свой взгляд столько несокрушимой отваги, что графиня опустила внезапно потухший взор.

– Графиня, – с мягким упреком проговорил король, – вот видите, к чему приводит злоупотребление подписью королевы. Перед вами стоит человек, которого вы не знаете, вы сами так сказали, а он ведь знаменитый хирург, врач, ученый, и вам не в чем его упрекнуть…

Подняв голову, Андреа одарила Жильбера взглядом, полным поистине королевского презрения.

Тот выдержал взгляд спокойно, не теряя чувства собственного достоинства.

– Я говорю, – продолжал король, – что вы, оказывается, ничего не имели против господина Жильбера и хотели покарать совсем другого человека, в результате чего невинный стал жертвой ошибки. Это нехорошо, графиня.

– Государь! – воскликнула Андреа.

– Постойте! – прервал ее король, дрожа при мысли, что обидел фаворитку своей супруги. – Я знаю, что сердце у вас доброе, и раз вы кого-то возненавидели, стало быть за дело, но на будущее постарайтесь не совершать подобных промахов.

Затем, повернувшись к Жильберу, он продолжал:

– Что поделать, доктор, в том, что случилось, виновато скорее время, чем люди. В разврате мы рождены, в разврате и умрем, но нужно попытаться хотя бы сделать будущее лучше ради наших потомков, и вы, надеюсь, поможете мне в этом, доктор Жильбер.

Людовик замолчал, решив, что сказал довольно, чтобы угодить обеим сторонам.

Бедный король! Произнеси он подобную фразу в Национальном собрании, ему не только рукоплескали бы, но и напечатали бы назавтра это высказывание во всех придворных газетах.

Однако этой аудитории, состоявшей из двух заклятых врагов, его философия примирения пришлась не по вкусу.

– С позволения вашего величества, – не унимался Жильбер, – я хочу попросить графиню повторить то, что она только что сказала, то есть что она меня не знает.

– Графиня, – вздохнул король, – угодно ли вам выполнить просьбу доктора?

– Я не знаю доктора Жильбера, – отчеканила Андреа.

– Но вы знали другого Жильбера, моего тезку, чье преступление тяготеет надо мной?

– Да, – признала Андреа, – я его знаю и считаю человеком бесчестным.

– Государь, мне не пристало допрашивать графиню, – заметил Жильбер. – Не соблаговолите ли вы спросить у нее, чем этот бесчестный человек ей досадил?

– Графиня, вы не можете отказать доктору в столь справедливой просьбе.

– Чем он досадил, – ответила Андреа, – известно королеве, поскольку она своею рукой расписалась на письме, в котором я просила арестовать этого человека.

– Однако, – возразил король, – того, что королева убеждена в вашей правоте, вовсе не достаточно – я тоже хочу в ней убедиться. Королева есть королева, но король-то я.

– Знайте же, государь, что упомянутый в письме Жильбер шестнадцать лет назад совершил страшное преступление.

– Ваше величество, благоволите спросить у госпожи графини, сколько теперь лет этому человеку.

Король повторил вопрос.

– Лет тридцать, может быть, года тридцать два.

– Государь, раз преступление было совершено шестнадцать лет назад, его совершил не мужчина, а ребенок, и если этот мужчина в течение шестнадцати лет скорбит о содеянном, то не заслуживает ли он известного снисхождения?

– Выходит, вы знаете Жильбера, о котором идет речь? – спросил король.

– Знаю, государь.

– И в вину ему можно поставить лишь проступок, совершенный в юности?

– Мне известно, что с того дня, как он совершил – я не скажу «этот проступок», ваше величество, поскольку я не столь снисходителен, как вы, – с того дня, как он совершил это преступление, никто на свете не может его ни в чем упрекнуть.

– Да, если не считать того, что он, обмакивая свое перо в яд, сочинял гнусные пасквили.

– Государь, благоволите спросить у графини, – отозвался Жильбер, – не является ли действительной причиной ареста этого Жильбера стремление дать возможность его врагам, точнее, врагине завладеть некой шкатулкой, содержащей бумаги, которые могут скомпрометировать одну знатную придворную даму?

По телу Андреа с ног до головы пробежала дрожь.

– Сударь! – прошептала она.

– Что это за шкатулка, а, графиня? – заинтересовался король, от которого не укрылись ни дрожь графини, ни ее бледность.

– О сударыня, – вскричал Жильбер, чувствуя, что одерживает верх, – только не надо всяких уловок и уверток! Довольно лжи и с вашей, и с моей стороны. Я и есть тот самый Жильбер – преступник, мятежник, владелец шкатулки. А вы – та самая знатная придворная дама, и пусть нас рассудит король: давайте расскажем нашему судье – королю, а значит, и самому Господу, о том, что между нами произошло, и пусть король вынесет решение, пока этого не сделал Бог.

– Говорите, что вам угодно, сударь, – ответила графиня, – однако мне сказать нечего, потому что я вас не знаю.

– И о шкатулке вам тоже ничего не известно?

Сжав кулаки, графиня до крови кусала свои бледные губы.

– Нет, – наконец ответила она, – о ней мне известно не больше, чем о вас.

Однако эти слова дались ей с таким трудом, что она покачнулась, словно статуя на постаменте во время землетрясения.

– Берегитесь, сударыня, – предупредил Жильбер, – как вы, должно быть, помните, я – ученик человека по имени Жозеф Бальзамо, и он передал мне свою власть над вами. Ответите вы на мой вопрос или нет? Что с моей шкатулкой?

– Нет, – в невыразимом смятении воскликнула графиня, сделав движение в сторону двери. – Нет, нет и нет!

– Ладно же! – угрожающе воздев руку и тоже побледнев, проговорил Жильбер. – Так пусть же под гнетом моей несокрушимой воли согнется твоя железная душа, расколется твое алмазное сердце. Ты не желаешь говорить, Андреа?

– Нет! Нет! – в ужасе бросила графиня. – На помощь, государь, на помощь!

– Ты заговоришь, – откликнулся Жильбер, – и никто, будь то сам король или Бог, не вырвет тебя из моей власти. Ты заговоришь, ты откроешь свою душу перед августейшим свидетелем этой тягостной сцены; все, что скрыто в тайниках ее сознания, все, что лишь Бог может читать в самых тайных глубинах души, – все это, государь, вы узнаете от нее самой, хотя она и отказывается говорить. Спите, графиня де Шарни, спите и говорите, я так хочу!

Едва прозвучали эти слова, как раздавшийся было крик графини пресекся, она опустила руки, ноги ее подкосились, и, не находя опоры, Андреа рухнула в объятия к королю, который, дрожа, усадил ее в кресло.

– О таком я лишь слышал, но никогда не видел, – проговорил Людовик XVI. – Она ведь впала в магнетический сон, не так ли, сударь?

– Да, государь. Теперь возьмите графиню за руку и спросите, почему она велела меня арестовать, – твердо отчеканил Жильбер, как будто только он имел право здесь распоряжаться.

Людовик, ошеломленный столь необычной сценой, отступил назад, чтобы убедиться, что сам он не спит и все происходящее ему не грезится, затем, словно математик, заинтересованный новым вариантом решения задачи, подошел к графине и взял ее за руку.

– Итак, графиня, выходит, это вы велели арестовать доктора Жильбера? – спросил он.

Несмотря на сон, графиня сделала последнее усилие: она вырвала у короля свою руку и громко воскликнула:

– Нет! Я не стану ничего говорить!

Король взглянул на Жильбера, словно спрашивая: чья воля восторжествовала, его или Андреа?

Жильбер улыбнулся.

– Так вы не станете говорить? – спросил он.

И, устремив взгляд на спящую женщину, он шагнул к креслу.

Андреа вздрогнула.

– Вы не станете говорить? – повторил он и сделал еще один шаг, сокращая расстояние между собой и графиней.

Все тело Андреа напряглось в последнем усилии.

– Ах, так вы не станете говорить? – произнес Жильбер и, став подле Андреа, протянул руку у нее над головой. – Значит, не станете?

Андреа забилась в судорогах.

– Осторожнее! – воскликнул Людовик XVI. – Осторожнее, вы ее убьете!

– Не беспокойтесь, государь, я воздействую лишь на душу. Душа ее сопротивляется, но скоро уступит.

Жильбер опустил руку ниже и приказал:

– Говорите!

Вытянув руки, Андреа ловила ртом воздух, словно какой-то насос выкачивал его из комнаты.

– Говорите! – повторил Жильбер и опустил руку еще ниже.

Казалось, мышцы молодой женщины вот-вот разорвутся. На губах у нее выступила пена, первая судорога эпилепсии сотрясла ее тело с головы до ног.

– Осторожнее, доктор! Осторожнее! – воскликнул король.

Однако тот, не слыша предупреждения, прикоснулся ладонью к голове графини и снова приказал:

– Говорите, я так хочу!

Почувствовав прикосновение его руки, Андреа испустила глубокий вздох, руки ее упали, откинутая назад голова свесилась на грудь, и из-под плотно сжатых век заструились обильные слезы.

– Господи! Господи! – прошептала она.

– Можете призывать Господа. Тот, кто действует именем Господа, не страшится Его.

– Ах, как я вас ненавижу! – пролепетала графиня.

– Пусть будет так, только говорите!

– Государь! Государь! – воскликнула Андреа. – Скажите ему, что он сжигает меня, разрывает на части, убивает!

– Говорите! – отрезал Жильбер и знаком показал королю, что тот может спрашивать.

– Итак, графиня, – заговорил тот, – человек, которого вы хотели арестовать и арестовали, и есть доктор Жильбер.

– Да.

– И тут нет никакой ошибки, никакого недоразумения?

– Нет.

– А что же шкатулка? – продолжал король.

– Ну, как же, – глухо проговорила графиня, – разве могла я оставить шкатулку у него в руках?

Жильбер и король переглянулись.

– И вы ее забрали? – спросил король.

– Велела забрать.

– Ну-ка, ну-ка, расскажите, – оживился король и, позабыв о приличиях, стал перед Андреа на колени. – Значит, вы велели ее забрать?

– Да.

– Откуда и каким образом?

– Я узнала, что Жильбер, который за последние шестнадцать лет дважды приезжал во Францию, намерен приехать в третий раз, причем навсегда.

– Но что же шкатулка? – перебил король.

– От начальника полиции господина де Крона я узнала, что в один из приездов Жильбер купил земли в окрестностях Виллер-Котре и что арендовавший эти земли крестьянин пользуется его полным доверием. Я догадалась, что шкатулка должна находиться у него.

– Как же вы догадались?

– Я посетила Месмера. Там я уснула и увидела ее во сне.

– И она была?..

– На первом этаже, в большом шкафу, спрятана под бельем.

– Превосходно! – воскликнул король. – Но дальше? Дальше? Говорите же!

– Я вернулась к господину де Крону, и тот по совету королевы дал мне одного из своих самых ловких людей.

– Как зовут этого человека? – спросил Жильбер.

Андреа вздрогнула, словно к ней прикоснулись раскаленным железом.

– Я спрашиваю, как его зовут, – повторил Жильбер.

Андреа отчаянно пыталась сопротивляться.

– Я желаю знать его имя! – отчеканил доктор.

– Тихая Сапа.

– Дальше, – продолжал выпытывать король.

– Вчера утром этот человек завладел шкатулкой. Вот и все.

– Нет, не все, – возразил Жильбер. – Вы должны сказать королю, где эта шкатулка сейчас.

– О, это уже слишком! – заметил король.

– Ни в коей мере, государь.

– Но ведь можно узнать у Тихой Сапы или у господина де Крона.

– Мы узнаем верней и быстрее у госпожи графини.

Андреа конвульсивным движением изо всех сил стиснула зубы, стараясь промолчать.

Король указал на эту нервную судорогу доктору.

Жильбер улыбнулся.

Указательным и большим пальцами он дотронулся до нижней части лица Андреа, и мышцы ее мгновенно расслабились.

– Сначала, госпожа графиня, скажите королю, что эта шкатулка действительно принадлежит доктору Жильберу.

– Да, да, ему, – с яростью подтвердила спящая.

– А где она сейчас? – спросил Жильбер. – И поспешите, королю некогда ждать.

Андреа помедлила.

– Она у Тихой Сапы, – наконец сказала она.

Однако, как ни мимолетно было колебание женщины, Жильбер его заметил.

– Вы лжете! – воскликнул он. – Вернее, пытаетесь солгать. Где шкатулка? Я желаю знать!

– У меня, в Версале, – не в силах унять нервной дрожи, сотрясавшей все ее тело, и заливаясь слезами, ответила Андреа. – У меня, и там же меня ждет с одиннадцати вечера Тихая Сапа – мы так условились.

Пробило полночь.

– Он все еще ждет?

– Да.

– В какой комнате?

– Его провели в гостиную.

– А где он в гостиной?

– Стоит, опершись о камин.

– А где шкатулка?

– Перед ним на столе. Ах!

– В чем дело?

– Нужно сделать так, чтобы он поскорее ушел. Господин де Шарни должен был вернуться лишь завтра, но из-за происшедших событий вернется сегодня ночью. Я его вижу. Он уже в Севре. Пусть этот человек уйдет, чтобы граф его не застал.

– Ваше величество, вы все слышали. Скажите, где в Версале живет госпожа де Шарни?

– Где вы живете, графиня?

– На бульваре Королевы, ваше величество.

– Прекрасно.

– Ваше величество, вы все слышали. Шкатулка принадлежит мне. Не прикажете ли вы, чтобы мне ее вернули?

– И немедленно, сударь.

Заслонив госпожу де Шарни от посторонних взоров ширмой, король вызвал дежурного офицера и шепотом отдал ему приказание.