Питу бежал, словно за ним по пятам гнались все силы ада, и в мгновение ока очутился за пределами города. Завернув за угол кладбища, он чуть было не ткнулся носом в лошадиный круп.

– Боже мой! – раздался приятный голосок, так хорошо знакомый Питу. – Да куда же вы так мчитесь, господин Анж? Вы так нас перепугали, что еще немного – и наш Каде понес бы.

– Ах, мадемуазель Катрин! – вскричал Питу, отвечая своим мыслям, а вовсе не девушке. – Какое несчастье, мадемуазель Катрин! Господи, какое несчастье!

– Боже, вы меня пугаете, – ответила Катрин, останавливая лошадь. – Что с вами приключилось, господин Анж?

– А то, мадемуазель Катрин, – произнес Питу таким тоном, словно он собирался открыть страшную тайну, – что я никогда не буду аббатом.

Но вместо того чтобы горестно всплеснуть руками, чего ожидал от нее Питу, м-ль Бийо расхохоталась.

– Не будете аббатом? – переспросила она.

– Нет, – отвечал потрясенный Питу, – похоже, этому никогда не бывать.

– Ну, тогда станете солдатом, – бросила Катрин.

– Солдатом?

– Ну да. Господи, да стоит ли отчаиваться из-за такого пустяка! Я-то сперва решила, что вы пришли сообщить о скоропостижной смерти вашей тетушки.

– Но для меня, – с горечью промолвил Питу, – это все равно, как если бы она умерла, потому что она выгнала меня.

– Прошу прощения, но тогда у вас вообще нет причины плакать, – заметила м-ль Бийо и опять залилась прелестным смехом, чем опять же возмутила Питу.

– Вы, я вижу, не поняли, что она выгнала меня! – воскликнул отчаявшийся школяр.

– Вот и прекрасно, – ответила Катрин.

– Вам легко смеяться, мадемуазель Бийо. Это доказывает, что у вас счастливый характер и беды других людей для вас ничто.

– А кто вам сказал, господин Анж, что я не пожалела бы вас, если бы с вами случилась настоящая беда?

– Вы пожалели бы меня, если бы со мной случилась настоящая беда? Но вам, видно, неизвестно, что я остался без всякой поддержки.

– Тем лучше! – бросила Катрин.

Питу был совершенно сбит с толку.

– А есть! – возопил он. – Ведь мне же нужно есть. Мадемуазель, тем паче что я все время хочу есть.

– А вы не хотели бы поработать, господин Питу?

– Работать? Где? Как? Господин Фортье и тетушка всегда твердили мне, что я ни на что не годен. Уж лучше бы меня отдали в учение к столяру или каретнику, чем пытаться сделать из меня аббата! Ах, мадемуазель Катрин, – произнес Питу с жестом отчаяния, – решительно надо мной тяготеет проклятье.

– Увы, – сочувственно вздохнула девушка, знавшая, как и все в округе, горестную историю Питу. – В том, что вы говорите, дорогой господин Анж, очень много справедливого, но… А почему бы вам не сделать одну вещь?

– Какую? – воскликнул Питу, хватаясь за предложение м-ль Бийо, как утопающий хватается за соломинку. – Скажите, какую?

– Мне кажется, у вас есть покровитель?

– Да, господин доктор Жильбер.

– И вы были школьным товарищем его сына, потому что он учился вместе с вами у аббата Фортье.

– Ну да. И я даже неоднократно выручал его, когда его хотели поколотить.

– Тогда почему бы вам не обратиться к его отцу? Он вас не оставит.

– Я обязательно бы это сделал, знай я, где он находится. Но, может быть, вашему отцу это известно? Он ведь арендует ферму у доктора Жильбера.

– Я знаю только, что часть арендной платы отец посылает в Америку, а часть кладет у нотариуса в Париже.

– В Америку? Это далеко, – произнес со вздохом Питу.

– Вы поедете в Америку? – воскликнула девушка, можно сказать напуганная решением Питу.

– Я – в Америку? Нет, мадемуазель Катрин, никогда! Ни за что! Если бы я знал, где и как найти себе пропитание, я нашел бы его и во Франции.

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнула м-ль Бийо.

Питу опустил глаза. Катрин замолчала. Молчание продлилось некоторое время. Питу погрузился в мечты, весьма поразившие бы аббата Фортье, который был очень логичным человеком.

Мечты эти, родившиеся из некой темной точки, постепенно засверкали, потом стали чуть более расплывчатыми, оставшись, правда, столь же яркими, как зарницы, происхождение которых сокрыто, а источник неведом.

Каде тем временем пошел шагом, и Питу побрел рядом с ним, держась рукой за одну из корзинок. Что же касается м-ль Катрин, она тоже, подобно Питу, погрузилась в мечты, не испытывая опасений, что ее скакун понесет. Впрочем, чудовища на дороге не предвиделось, да и Каде был из породы, не имеющей никакого отношения к коням Ипполита[202].

Когда лошадь встала, Питу машинально тоже остановился. Они прибыли на ферму.

– А, это ты, Питу! – воскликнул человек могучего сложения, стоявший с гордым видом у корыта, из которого пил его конь.

– Да, господин Бийо, это я.

– С беднягой Питу опять случилось несчастье, – сообщила Катрин, соскакивая с лошади и ничуть не обеспокоенная тем, что юбка ее задралась и присутствующие могут видеть, какого цвета у нее подвязки, – тетка выгнала его.

– А чем он так досадил старой пустосвятке? – поинтересовался фермер.

– Оказывается, я не слишком силен в греческом, – объяснил Питу.

Хвастун, он должен был сказать – в латыни!

– Не силен в греческом? – удивился широкоплечий фермер. – А на кой тебе быть сильным в греческом?

– Чтобы толковать Теокрита[203] и читать «Илиаду».

– А какая тебе польза от толкования Теокрита и чтения «Илиады»?

– Это помогло бы мне стать аббатом.

– Вот возьми меня, – сказал г-н Бийо. – Разве я знаю греческий? Разве я знаю латынь? Разве я знаю французский? Разве я умею читать и писать? И что же, по-твоему, это мешает мне сеять, жать и сохранять собранный урожай?

– Ну, так вы же, господин Бийо, не аббат, вы – земледелец, adricola, как пишет Вергилий. О fortunatos nimium…[204]

– Уж не думаешь ли ты, глупый поповский прихвостень, что земледелец не стоит попа, особенно если у земледельца на виду шестьдесят арпанов земли и припрятана тысяча луидоров?

– Мне всегда говорили, что нет ничего на свете лучше, чем стать аббатом. Правда, – добавил Питу, улыбнувшись самой приятной своей улыбкой, – я не всегда слушал, что мне говорили.

– И был прав, парень. Между прочим, я ведь тоже не больно-то слушаю, когда лезут в мои дела. Мне кажется, в тебе достаточно доброго материала, чтобы стать кем-нибудь получше, чем аббатом, и тебе повезло, что ты не стал им, а погода теперь скверная для аббатов.

– Ну да? – удивился Питу.

– Надвигается гроза, – продолжал фермер. – Так что можешь мне поверить. Ты парень честный, ученый…

Питу, крайне польщенный, поклонился: впервые в жизни его назвали ученым.

– Ты ведь и по-другому можешь заработать на жизнь, – заключил фермер.

М-ль Бийо, которая снимала с лошади корзины с курами и голубями, с интересом прислушивалась к разговору между Питу и ее отцом.

– Вот заработать-то на жизнь как раз для меня самое трудное.

– Что ты умеешь делать?

– Ловить птиц на клей, ставить силки. А еще я очень хорошо подражаю птичьим голосам. Правда ведь, мадемуазель Катрин?

– Что правда, то правда. Он свищет, как зяблик.

– Да, но только это не ремесло, – заметил папаша Бийо.

– Так черт меня подери, я о том и толкую!

– О, ты умеешь ругаться? Это уже хорошо.

– Я выругался? – испугался Питу. – Господин Бийо, прошу меня простить.

– Не за что, – успокоил его фермер, – со мной иногда тоже такое случается. Разрази тебя гром небесный! – вдруг повернулся он к своей лошади. – Ты что, не можешь постоять спокойно? Ох уж эти чертовы першероны, вечно они то ржут, то копытом бьют. Ну-ка, скажи мне, – вновь обратился он к Питу, – ты ленив?

– Не знаю, я ведь всю жизнь занимался только латынью да греческим и…

– И что?

– И не скажу, чтобы я в них особенно преуспел.

– Тем лучше, – сделал вывод папаша Бийо. – Это доказывает, что ты не так глуп, как я думал.

От изумления глаза Питу округлились и расширились до невозможности: впервые перед ним гласно исповедовали круг идей, ниспровергавших все теории, которые ему приходилось слышать до сих пор.

– Так вот я спрашиваю, ленив ли ты, скоро ли устаешь?

– А, устаю? Это совсем другое дело. Мне случалось проделывать по десять лье, и я не чувствовал усталости, – заверил Питу.

– Это уже кое-что, – усмехнулся папаша Бийо. – Если бы тебе похудеть еще на несколько фунтов, из тебя получился бы скороход.

– Похудеть? – удивился Питу, взглянув на себя, на свои костистые руки и длинные, похожие на палки ноги. – Мне кажется, господин Бийо, что я и без того достаточно худой.

– Нет, право, дружище, – рассмеялся фермер, – ты настоящее сокровище.

И опять же впервые в жизни Питу оценили столь высоко. Неожиданности следовали одна за другой.

– Послушай меня, – продолжал Бийо. – Я все-таки хочу знать, ленив ли ты в работе?

– В какой работе?

– Вообще в работе.

– Не знаю, я же никогда не работал.

Катрин расхохоталась, но на этот раз папаша Бийо воспринял ответ Питу крайне серьезно.

– Вот каковы они, эти мерзавцы-попы! – вскричал фермер, грозя кулачищем в направлении города. – Вот как они воспитывают молодежь – в праздности и никчемности! Чем, спрашиваю я вас, такой малый может быть полезен своим братьям?

– Да ничем, – промолвил Питу, – и я это знаю. К счастью, у меня нет братьев.

– Под братьями я подразумеваю всех людей, – пояснил Бийо. – Уж не желаешь ли ты, случаем, сказать, что люди не являются братьями?

– Нет, нет. Кстати, так написано и в Евангелии.

– И равными друг другу, – продолжал фермер.

– А вот это уже другое дело, – не согласился Питу. – Если бы мы были равны с аббатом Фортье, он не бил бы меня так часто плетью и линейкой, а если бы мы были равны с тетей, она не выгнала бы меня.

– А я тебе говорю, что все люди равны, – упорствовал фермер. – И очень скоро мы это докажем тиранам.

– Tirannis! – повторил Питу.

– И в подтверждение этого, – продолжал Бийо, – я беру тебя к себе.

– Вы берете меня к себе, господин Бийо? Это правда или вы решили посмеяться надо мной?

– Правда, правда. Что тебе нужно, чтобы прожить?

– Примерно три фунта хлеба в день.

– А кроме хлеба?

– Немножко масла или сыра.

– Я гляжу, прокормить тебя нетрудно, – заметил Бийо. – Ну что ж, прокормим.

– Господин Питу, – вступила в разговор Катрин, – а вам больше ничего не нужно от моего отца?

– Нет, мадемуазель, нет!

– А почему вы сюда пришли?

– Потому что вы сюда ехали.

– Весьма галантный ответ, – улыбнулась Катрин, – но я оцениваю комплименты только так, как они того стоят. Господин Питу, вы пришли сюда, чтобы узнать у моего отца известия про вашего покровителя.

– Верно! – воскликнул Питу. – Странно, но я совсем забыл.

– Ты имеешь в виду достойнейшего господина Жильбера? – осведомился фермер, и по тону его было ясно, какое глубокое уважение он питает к своему арендодателю.

– Ну да, – отвечал Питу, – только теперь мне в этом нет нужды. Господин Бийо взял меня к себе, и я могу спокойно подождать его возвращения из Америки.

– В таком случае, дружок, тебе и не придется долго ждать: он уже вернулся.

– Да? – удивился Питу. – И когда же?

– Точно не знаю, мне известно только, что неделю назад он был в Гавре, потому как у меня в седельной сумке лежит пакет от него, который он отправил сразу по прибытии и который сегодня утром мне вручили в Виллер-Котре. Вот он, можете убедиться.

– Отец, а кто вам сказал, что он от господина Жильбера?

– Черт побери, но в пакете лежит письмо от него.

– Простите, папа, – улыбнулась Катрин, – но вы, как мне известно, не умеете читать. Я говорю это только потому, что вы недавно хвастались, что не умеете ни читать, ни писать.

– Да, я хвастаюсь этим. Я хочу, чтобы обо мне могли сказать: «Папаша Бийо никому ничем не обязан, даже школьному учителю. Папаша Бийо сам составил себе состояние». Вот чего я хочу. А письмо мне прочел жандармский унтер-офицер, которого я встретил.

– И что же написано в письме? Господин Жильбер по-прежнему доволен нами?

– Суди сама.

Папаша Бийо извлек из кожаного бумажника письмо и протянул дочери.

Катрин прочла:

Дорогой господин Бийо!

Я прибыл из Америки, где нашел народ, который куда богаче, могущественней и счастливей, чем наш. И причина в том, что он свободен, а мы – нет. Но мы тоже движемся к новой эре, и каждый должен трудиться, чтобы приблизить день, когда воссияет свет. Дорогой господин Бийо, мне известны Ваши правила, я знаю, как велико Ваше влияние на Ваших собратьев-фермеров и на Ваших честных работников и землепашцев, над которыми Вы властвуете, но не как король, а как отец. Внедряйте в них принципы самоотверженности и братства, которые я встретил в Вас. Философия всеобъемлюща, все люди должны прочитать о своих правах и обязанностях при свете ее факела. Посылаю Вам книжицу, в которой изложены все эти обязанности и права. Эта книжица написана мной, хотя на обложке мое имя отсутствует. Распространяйте же принципы, проистекающие из всеобщего равенства, велите читать их вслух в долгие зимние вечера. Чтение насыщает ум, как хлеб насыщает тело.

В ближайшие дни я приеду повидать Вас и предложить Вам новый принцип арендной платы, весьма широко распространенный в Америке. Он заключается в разделе урожая между арендатором и владельцем земли. Мне представляется, что он более соответствует первородным законам общества, а главное, Божеским.

Привет и братство!

– О! – воскликнул Питу. – Мне кажется, это письмо очень хорошо написано.

– Правда, да? – обрадовался Бийо.

– Да, папа, – подтвердила Катрин, – только я сомневаюсь, что мнение лейтенанта жандармов совпадает с вашим.

– Почему же?

– Мне кажется, что это письмо может повредить не только доктору Жильберу, но и вам.

– Ну да, – сказал Бийо, – вечно ты всего боишься. Но как бы то ни было, брошюра у меня, а заодно я нашел тебе дело, Питу: вечером ты будешь нам ее читать.

– А днем?

– Днем будешь пасти овец и коров. А вот и брошюра.

И фермер извлек из седельной сумки брошюру в красной обложке, одну из тех, что в огромном количестве издавались в ту эпоху – с дозволения либо без дозволения властей.

Правда, в последнем случае автор рисковал угодить на галеры.

– Питу, прочти-ка мне название, чтобы я мог говорить о нем в ожидании, когда смогу пересказать содержание книги. Ее ты прочтешь мне позже.

Питу на первой странице прочел слова, смысл которых впоследствии от частого употребления сделался неопределенным и ничтожным, но которые в ту эпоху вызывали глубокий отзвук во всех сердцах: «О независимости человека и свободе наций».

– Ну, что ты на это скажешь, Питу? – поинтересовался фермер.

– Скажу, господин Бийо, что, как мне кажется, независимость и свобода – это одно и то же. Господин Фортье выгнал бы моего покровителя из класса за употребление плеоназма[205].

– Не знаю, плеоназм тут или нет, но это книга о человеке, – заявил фермер.

– И все равно, папа, – сказала Катрин, побуждаемая поразительным женским инстинктом, – умоляю вас, спрячьте вы ее! Наделает она вам неприятностей. Мне и видеть-то ее боязно.

– А почему ты думаешь, что у меня будут из-за нее неприятности, если их не было у автора?

– Да откуда вы это знаете, отец? Это письмо написано неделю назад. Неужели пакет из Гавра шел целую неделю? Да, я ведь тоже получила сегодня утром письмо.

– От кого?

– От Себастьена Жильбера. Он шлет приветы своему молочному брату Питу, я просто забыла передать их.

– И что же еще он пишет?

– Что вот уже три дня ждет отца, который должен был приехать в Париж, но так и не приехал.

– Мадемуазель права, – заметил Питу. – Мне тоже такая задержка кажется подозрительной.

– Помолчи-ка, трус, и прочти лучше книгу доктора: тогда ты станешь не только ученым, но и человеком.

Да, именно так выражались в ту пору, бывшую вступлением к десятилетию, в которое французская нация повторила все фазы великой истории греков и римлян: самоотверженность, проскрипции, победы и рабство.

Питу с такой торжественностью принял книгу и сунул ее под мышку, что окончательно завоевал сердце фермера.

– Кстати, ты обедал? – поинтересовался Бийо.

– Нет, сударь, – отвечал Питу с благоговейно-героическим видом, который появился у него, как только он получил книгу.

– Он как раз собирался обедать, но тут его прогнали, – объяснила Катрин.

– Тогда ступай к матушке Бийо, пусть она тебя накормит, а завтра приступишь к работе, – распорядился фермер.

Питу поблагодарил г-на Бийо выразительным взглядом и, сопровождаемый Катрин, проследовал в кухню, место, где самодержавно правила г-жа Бийо.