В последние десятилетия термин «женская готика» стал применяться – особенно американскими литературоведами – к произведениям литературы, написанным женщинами в XIX веке, которые используют образы и персонажей готического романа для того, чтобы рассказывать истории, которые на самом деле касаются скрытых аспектов женской сексуальности. Мэри Шелли, создавшая в «Франкенштейне» кибернетического ребенка, оставшегося без матери, стала рассматриваться как ключевой пример. «Судьба мадам Кабанель», написанная примерно через пятьдесят пять лет после «Франкенштейна», в 1872 г., – короткий рассказ, посвященный именно этому процессу трансформации. Англичанка поселяется в бретонской деревне, и некоторые ее жители, особенно крестьянка, страдающая от острого приступа сексуальной ревности, считают эту «странность» признаком вампиризма. В данном случае вампирская метафора отсылает к некоторым вполне реальным проявлениям безумия толпы и физического насилия, но, как ни странно, этот рассказ не был написан активной сторонницей прав женщин. Напротив, Элиза Линн Линтон (1822–1898), которая начала свою карьеру в качестве журналиста и автора художественных текстов с серии статей о печальной и угнетающей участи викторианской женщины среднего класса, с середины 1860-х годов публиковала статьи (которые она переиздала затем в виде книги), критикующие работы и идеи ранних феминисток. Действительно, в ее более поздних сочинениях неизменно критиковалась так называемая «девушка того времени» (или «новая женщина»), одно из них было даже посвящено «милым девушкам, которые еще остались среди нас». Таким образом, «Судьба мадам

Кабанель», опубликованная примерно через четырнадцать лет после появления самых смелых антифеминистских статей в «Сатердей Ревью», явно не должна читаться (как может показаться на первый взгляд) как байка о непонятой «новой женщине», которая ожидала от жизни слишком многого. Но этот рассказ – редкий пример истории о вампирах, которая понимает и осознает метафорическое, или символическое, значение мифа – там, где речь идет о женской сексуальности, – и которая использует эту форму, чтобы передать продолжительный резонанс, возникший в современном обществе. Благодаря этому «Судьба мадам Кабанель», несмотря на отраженное в ней типично поздневикторианское отношение к французской сельской общине, остается необычайно пугающей историей даже по сегодняшним меркам.

В маленькую деревушку Пьевро в Бретани не вторгся прогресс, ее не осветила своим светом наука. Ее населяли простые, невежественные, суеверные люди, и блага цивилизации были известны им так же мало, как и ее ученость. Всю неделю они усердно трудились на неплодородной земле, дарившей им лишь скудный урожай, по воскресеньям и в дни святых они регулярно посещали мессу в небольшой каменной часовне, безоговорочно верили всему, что говорил им месье кюре, и многому, чего он не говорил. Все неизведанное воспринимали не как великолепное, а как дьявольское.

Единственным связующим звеном между ними и внешним миром разума и прогресса был месье Жюль Кабанель, по сути, истинный хозяин этого места, исполнявший обязанности мэра, мирового судьи и всех государственных должностных лиц. Иногда он отправлялся в Париж, откуда возвращался, груженный новшествами, которые вызывали зависть, восхищение или страх в зависимости от уровня интеллекта тех, кто их видел.

Жюль Кабанель обладал не самой обаятельной внешностью для человека его класса, но душа его была добрая. Это был невысокий, коренастый, с низкими бровями и копной иссиня-черных волос и такой же иссиня-черной бородой мужчина, склонный к полноте и любящий пожить в свое удовольствие. Он обладал некоторыми скрытыми достоинствами, которые компенсировали недостаток личного обаяния. Однако он не был плохим, просто всего лишь весьма заурядным и непривлекательным.

До пятидесяти лет он был неженат и слыл желанной добычей местных жителей, но стойко сопротивлялся всем попыткам поймать его в сети, которые предпринимали матери незамужних девиц, и сохранял свою свободу и холостяцкую жизнь в неприкосновенности. Возможно, его красивая экономка Адель имела какое-то отношение к его упорному воздержанию. Поговаривали, что она захаживала во «Вдову приора»; но никому не приходило в голову равняться с ней. Она была гордой, сдержанной женщиной со странными представлениями о собственном достоинстве, но возражать ей никто не осмеливался. Словом, какие бы сплетни ни ходили, они не достигали ни ее самой, ни ее хозяина.

Но в скором времени и совершенно неожиданно Жюль Кабанель, пробывший в Париже дольше обычного, вернулся домой с женой. У Адель были всего сутки, чтобы подготовиться к этому странному приезду, и задача казалась трудновыполнимой. Но она справилась с этим, как обычно, молча и решительно; обставила комнаты так, как будет угодно хозяину, и украсила привычный интерьер гостиной букетом цветов на столе.

«Странные цветы для невесты», – подумала про себя маленькая Жаннет, чудачка, которую иногда брали в дом для помощи по хозяйству. В букете были гелиотроп, который называют во Франции «вдовий цветок», алые маки, белладонна и аконит. Даже несведущая маленькая Жаннет знала, что такой букет едва ли подходит для свадьбы. Тем не менее они остались стоять там, где их поставила Адель, и если месье Кабанель и приказал убрать их с глаз долой, то мадам сделала вид, что ничего не поняла, лишь улыбнулась с неопределенным и отчасти осуждающим видом, который принимают люди, не осознающие смысла происходящего.

Мадам Кабанель была иностранка – молодая и хорошенькая англичанка, белокурая, как ангел.

– Дьявольская красота, – заявляли пьевронцы со смесью насмешливости и содрогания, потому что в эти слова они вложили гораздо больше значения, чем обычно. Смуглые, недостаточно развитые, низкорослые и худощавые, они не могли оценить округлые формы, высокий рост и свежий цвет лица англичанки. Никогда не видя подобного, они нашли в ее красоте больше зла, нежели добра. Чувство неприязни, возникшее к ней с первого взгляда, лишь усилилось, когда все заметили, что, хотя она и явилась к мессе вовремя, а это достойно похвалы, но она не знала текста служебника и неправильно крестилась. Дьявольская красота, ей-богу!

– Тьфу! – сказал старый могильщик Мартин Бриолик. – С этими ее красными губами, розовыми щеками и пухлыми плечами она похожа на вампира и как будто питается кровью.

Он сказал это однажды вечером во «Вдове приора», и сказал он это с осуждением, которое имело свой вес, ибо Мартин Бриолик слыл самым мудрым человеком в округе, не считая месье кюре, который был мудр в своей области, далекой от Мартина, и месье Кабанеля, мудрого в прочих вопросах, в которых ни Мартин, ни кюре ничего не ведали. Он знал все о погоде и звездах, о диких травах, растущих на равнинах, и о диких пугливых зверях, которые их едят; он обладал даром прорицания и с помощью прутика мог найти скрытый глубоко под землей родник. Он также знал, где искать сокровища в канун Рождества, если ты достаточно быстр и храбр, чтобы в нужный момент войти в расщелину в скале и вовремя выйти обратно, он собственными глазами видел Белых дам, танцующих в лунном свете, и маленьких бесенят, инфинов, играющих в свои проказливые игры у ямы на опушке леса. И он точно знал, кто из жителей деревеньки Ла-Креш-эн-Буа, с которой они враждовали, был оборотнем, и никто не ставил под сомнение его слова! У него были и другие способности еще более мистического рода, поэтому, если Мартин Бриолик отзывался о чем-то плохо, то это подхватывали, но если он говорил что-то хорошее, на это не обращали внимания.

Фанни Кэмпбелл, или, как ее теперь называли, мадам Кабанель, ни в Англии, ни где бы то ни было еще не смогла бы привлечь такого особого внимания, как в таком скучном, невежественном и погрязшем в сплетнях месте, как Пьевро. Она не скрывала никакого секрета, и ее история была достаточно заурядной, хотя и по-своему печальной. Юная и бедная сирота, она служила гувернанткой, но ее хозяева поссорились с ней и оставили в Париже практически без денег. Женитьба на месье Жюле Кабанеле стала лучшим, что с ней когда-либо случалось. Прежде не зная любви, она с легкостью ответила на ухаживания первого же мужчины, который проявил к ней доброту в момент ее бед и невзгод. И она приняла поклонника средних лет, который больше годился на роль отца, нежели мужа, приняла с чистой совестью и решимостью исполнять свой долг с радостью и преданностью – и все это без того, чтобы считать себя мученицей или жертвой, сломленной под тяжестью обстоятельств. Однако она не знала ни о красивой экономке Адель, ни о ее маленьком племяннике, к которому хозяин был так добр, что позволил ему жить в своем доме, а уроки ему давал сам кюре. Возможно, если бы она знала об этом, то дважды подумала бы, прежде чем поселиться под одной крышей с женщиной, составившей свадебный букет из маков, гелиотропа и ядовитых цветов.

Если бы нужно было назвать главную черту характера мадам Кабанель, то это была бы легкость характера. Она была в округлых и мягких чертах ее лица и фигуры, в ее кротких голубых глазах и неизменной безмятежной улыбке. Все это раздражало вздорных темпераментных французов и в особенности вызывало отвращение у Адель. Казалось невозможным рассердить мадам или хотя бы дать ей понять, что ее оскорбляли, экономка разговаривала с ней с глубоким презрением и не жалела сил, чтобы поставить ее на место. Но мадам принимала надменную сдержанность Адель и то, что она продолжала играть роль хозяйки, с неутомимым добродушием; более того, она была благодарна Адель за то, что та сняла с нее столько хлопот и любезно возложила на себя все обязанности по дому.

Благодаря этой безмятежной и ленивой жизни, когда все способности Фанни в некотором роде дремали и она наслаждалась новой жизнью, отличной от последних лет лишений и тревог, ее красота, как и следовало ожидать, еще больше расцвела, она стала еще свежее и окончательно окрепла. Ее губы стали краснее, щеки румянее, плечи еще полнее, чем когда-либо; но в то время, как она расцветала, здоровье жителей деревушки лишь ухудшалось, и даже старики не могли припомнить такого количества болезней и смертей. Хозяин тоже немного приболел, а маленький Адольф и вовсе весьма серьезно.

Такое ухудшение здоровья жителей неосушенных деревень не было редкостью ни во Франции, ни в Англии, да и французские дети, к сожалению, умирали постоянно. Но Адель относилась к этому как к чему-то запредельному, и, забыв о своей сдержанности, яростно обсуждала со всеми странную болезнь, что обрушилась на Пьевро и дом Кабанеля. Она верила, что это было чем-то большим, чем просто болезнь, но не могла дать ей название и найти лекарство, которое помогло бы ее маленькому племяннику. Она говорила, что творятся странные дела и что в Пьевро с недавних пор все изменилось к худшему. Жаннет часто замечала, как Адель сидела и пристально всматривалась в англичанку с убийственным выражением на своем красивом лице, переводила взгляд со свежего личика и пышного тела иностранки на бледного, худого и увядающего ребенка. Она вспоминала потом, что это был взгляд, от которого плоть мгновенно стыла от ужаса.

Однажды ночью Адель, словно не в силах больше этого выносить, примчалась к Мартину Бриолику, чтобы тот рассказал ей, что произошло и как найти лекарство.

– Дело, мадам Адель, в том, – сказал Мартин, перетасовав засаленные карты таро и выложив их на столе по три, – что в этом скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Кто-то видит лишь бедного ребенка, который внезапно заболел, такое может быть, не так ли? И в этом нет никакого вреда, причиненного человеком? Бог посылает болезни всем нам и делает мое ремесло прибыльным. Но маленький Адольф был поражен не добрым богом. Я вижу в этом деяние злой женщины!

Затем он вновь перетасовал карты и нетерпеливо их разложил, его иссохшие руки дрожали, и он произносил слова, которых Адель не могла разобрать.

– Да защитят нас святой Иосиф и все святые! – воскликнул он. – Иностранка… англичанка… та, кого они называют мадам Кабанель… Никакая она не мадам! Ах, несчастье!

– Говорите, отец Мартин! Что вы имеете в виду? – воскликнула Адель, хватая его за руку.

Ее черные глаза дико смотрели, ноздри раздувались, а губы, тонкие, изогнутые, гибкие, – разжались, обнажая мелкие квадратные зубы. – Скажите мне простыми словами, что вы имели в виду!

– Бруколак! – тихо произнес Мартин.

– Я так и думала! – воскликнула Адель. – Я знала. Ах, мой Адольф! Будь проклят тот день, когда хозяин привел домой этого светлокожего дьявола!

– Эти губы неспроста такие красные, мадам Адель, – сокрушался Мартин, кивая головой. – Посмотрите на них – они блестят от крови! Я говорил так с самого начала, и карты подтвердили это. Я вытащил «кровь» и «плохую белокурую женщину» в тот вечер, когда хозяин привел ее домой, и сказал себе: «Ха-ха, Мартин! Ты на верном пути, парень, на верном пути!» – и, мадам Адель, я никогда с него не сворачивал! Бруколак! Так говорят карты, мадам Адель. Вампир. Наблюдайте и увидите, вы поймете, что карты сказали правду.

– А когда мы поймем, Мартин? – спросила Адель хриплым шепотом.

Старик снова перетасовал свои карты.

– Когда мы поймем, мадам Адель? – медленно переспросил он. – Знаете старый колодец у леса? Старый колодец, где лютены шныряют туда-сюда и где Белые дамы сворачивают шеи тем, кто натолкнется на них при лунном свете. Возможно, Белые дамы сделают то же самое с английской женой месье Кабанеля, кто знает?

– Они могут, – мрачно сказала Адель.

– Смелее, храбрая женщина! – сказал Мартин. – Они это сделают.

Единственным по-настоящему красивым местом в Пьевро было кладбище. Вокруг рос темный угрюмый лес, который был по-своему величественным и таинственным; и по широкой равнине можно было бродить долгим летним днем, но так и не дойти до конца. Однако это вряд ли были те места, где хотела бы прогуляться в одиночку молодая женщина, как и жалкие клочки земли, которые крестьяне возделывали, с трудом выращивая скудный урожай. Поэтому мадам Кабанель, при всей своей лености и праздности обладавшая врожденной любовью англичанки к прогулкам и свежему воздуху, часто посещала это небольшое кладбище. Она не испытывала никакой сентиментальности по этому поводу. Она не знала никого из тех, кто был захоронен там в узких гробах, и не ухаживала ни за чьей могилой, но ей нравилось смотреть на прелестные маленькие клумбы, венки из бессмертника и тому подобное, к тому же кладбище было не так далеко от дома. И отсюда открывался прекрасный вид на равнину, темную полосу леса и горы за ним.

Пьевронцы этого не понимали. Для них было необъяснимо, почему кто-то, не выживший из ума, постоянно ходит на кладбище – не в день поминовения усопших и не для того, чтобы украсить могилы тех, кого она любила, – а только для того, чтобы бродить там среди могил и любоваться равниной и горами за ней в минуты отдыха.

– Это совсем как… – некто Лесуф, говоривший это, вдруг остановился.

Он сказал это во «Вдове приора», где по вечерам собиралась вся деревня, чтобы обсудить произошедшие за день дела. Главной темой последних трех месяцев, с самого момента приезда, была мадам Кабанель, ее заморские замашки и невежество касательно знания молитвослова, а также странное поведение. Жители деревни закидывали друг друга шутливыми вопросами: как это понравилось мадам Адель? что станет с малышом Адольфом, когда появится законный наследник? Некоторые добавляли, что месье Кабанель – храбрый человек, раз заставил жить под одной крышей двух диких кошек, но что в конце концов из этого выйдет? Несомненно, ничего хорошего.

– Она бродила среди могил совсем как кто, Жан Лесуф? – спросил Мартин Бриолик. Встав, он добавил тихим, но вполне отчетливым голосом, что было слышно каждое слово: – Я скажу тебе, как кто, Лесуф. Как вампир! У мадам Кабанель красные губы и румяные щеки, а племянник мадам Адель погибает у вас на глазах. У мадам Кабанель красные губы и румяные щеки, и она часами сидит среди могил. Можете ли вы разгадать эту загадку, друзья мои? Для меня все ясно так же, как благословенное солнце.

– Ха, отец Мартин, вы нашли подходящее слово – как вампир! – содрогнувшись, сказал Лесуф.

– Как вампир! – повторили все со стоном.

– А я первым сказал вам про вампира, – заметил Мартин Бриолик. – Вспомните, я говорил об этом с самого начала.

– Верно! Так и было, – ответили они, – и вы были правы.

Недружелюбие, с которым ее встретили и которое сопровождало молодую англичанку с тех пор, как она приехала в Пьевро, достигло своего пика. Семя, брошенное Мартином и Адель, наконец-то пустило корни, пьевронцы были готовы обвинить в атеизме и безнравственности любого, кто усомнился бы в их решении. Они заявили, что хорошенькая мадам Кабанель, обычная молодая женщина, обладающая от природы привлекательной наружностью и превосходным здоровьем, пьет кровь ребенка и живет среди могил, чтобы сделать своей добычей тех, кого недавно похоронили.

Маленький Адольф становился все бледнее, худее, палящее летнее солнце сказывалось на полуголодных обитателях этих грязных глинобитных хижин, окруженных неосушенными болотами; и прежнее крепкое здоровье месье Жюля Кабанеля сильно пошатнулось. Врач, который жил в Креш-эн-Буа, увидев это, покачал головой и сказал, что все серьезно. Когда Адель настаивала на том, чтобы он рассказал ей, что случилось с ребенком и с месье, он уклонялся от ответа или произносил слово, которого она не понимала и не могла повторить. Правда заключалась в том, что он был доверчивым и крайне подозрительным человеком. Он выдвигал теории, а затем ставил своей задачей доказать их истинность. Он предположил, что Фанни тайно отравила и мужа, и ребенка; и хотя он никоим образом не намекнул на это Адель, он не дал ей никакого определенного ответа, который бы отвадил ее подозрения.

Что до месье Кабанеля, то он был человеком без воображения и не подозрительным; человеком, который легко относился к жизни и не боялся обидеть других; человеком эгоистичным, но не жестоким; человеком, для которого собственное удовольствие было превыше всего и который не мог вообразить, чтобы кто-то оказывал ему сопротивление или проявлял недостаточно любви и уважения. И все же он любил свою жену так, как никогда прежде не любил ни одну женщину. Каким бы грубоватым и простодушным он ни был, он любил ее со всей силой и страстью поэтической натуры, спрятанной глубоко внутри, и хоть таковая была не слишком сильна, зато ее можно было смело считать искренней. Но и он начал сомневаться, когда то Адель, то доктор таинственно намекали то на дьявольское влияние, то о том, что ему следует быть осторожным, особенно с тем, что он ест и пьет, как это приготовлено и кем. Адель намекала на вероломство англичанок и на то, что светлые волосы и свежий цвет лица были признаками дьявола. Как бы он ни любил свою молодую жену, это постоянное подливание яда не прошло бесследно. Но все же это имело незначительный эффект, что говорило о его стойкости и преданности.

Однажды вечером, когда мадам вышла на свою обычную прогулку, Адель в агонии припала к его ногам.

– Почему вы бросили меня ради такой, как она? – воскликнула она. – Меня, которая любила вас и была верна вам, ради нее, которая гуляет среди могил, пьет вашу кровь и кровь нашего ребенка. Она не любит вас, у нее только и есть, что ее дьявольская красота.

Месье Кабанеля будто ударило электрическим током.

– Каким же я был жалким дураком! – сказал он, положил голову на плечо Адель и зарыдал.

Ее сердце прыгало от радости. Суждено ли восстановить ее власть? Неужели она будет избавлена от соперницы?

С того вечера отношение месье Кабанеля к его молодой жене изменилось, но та была слишком добродушна и доверчива, чтобы что-либо заметить, а если и заметила – так она любила его не слишком сильно, скорее относилась к нему дружелюбно, поэтому и не беспокоилась, когда в его привычные манеры прокрались холодность и резкость. Она приняла это с таким же добродушием, как и все остальное. Было бы разумнее, если бы она расплакалась, устроила сцену и вступила в открытую перепалку с месье Кабанелем. Они бы лучше поняли друг друга; французам нравится громко ссориться, а затем мириться.

По природе добросердечная, мадам Кабанель часто ходила по деревне и предлагала больным свою помощь. Но никто из них, даже самые бедные – на самом деле, самые бедные как раз меньше всего – не встретил ее вежливо и не принял ее помощь. Если она хотела дотронуться до умирающего ребенка, мать, содрогаясь, поспешно брала его к себе на руки; если она заговаривала с больным, бледные глаза смотрели на нее со странным ужасом, а слабый голос бормотал слова на диалекте, которого она не могла понять. Но всегда звучало одно и то же слово: «Бруколак!»

«Как же сильно эти люди ненавидят англичан!» – думала она, отворачиваясь, немного подавленная, но слишком флегматичная, чтобы испытывать дискомфорт или глубокую тревогу.

Дома происходило то же самое. Если она хотела сделать что-нибудь для ребенка, Адель яростно отказывала ей. Однажды она грубо вырвала его из ее объятий, сказав при этом:

– Гнусный бруколак! Прямо у меня на глазах?

Однажды, когда Фанни забеспокоилась о муже и предложила приготовить ему чашку английского бульона, доктор посмотрел на нее так, словно хотел пронзить взглядом. Адель опрокинула кастрюльку.

– Недостаточно быстро для вас, мадам? – дерзко спросила она, но в глазах ее стояли горячие слезы. – Не так быстро, сперва вам придется убить меня!

На все это Фанни ничего не ответила, лишь подумала о том, что доктор был очень груб, так пристально глядя на нее, а Адель ужасная злючка со вспыльчивым характером. Как она не похожа на английскую экономку!

Но месье Кабанель, которому рассказали об этой сцене, подозвал Фанни к себе и спросил более ласковым голосом, чем обычно в последнее время:

– Ты не причинишь мне вреда, женушка? Не сделаешь ничего плохого? Ведь ты добра и любишь меня?

– Плохого? Что плохого я могу сделать? – удивилась Фанни, широко открыв свои голубые глаза. – Что плохого я могу сделать своему лучшему и единственному другу?

– А я твой друг? Твой возлюбленный? Твой муж? Ты любишь меня, дорогая? – спросил месье Кабанель.

– Дорогой Жюль, кто может быть дороже и ближе тебя? – ответила она и поцеловала его.

– Да благословит тебя Господь! – пылко сказал он.

На следующий день месье Кабанеля вызвали по срочному делу. Он сказал, что может отлучиться на два дня, но постарается вернуться раньше. И молодая жена осталась одна среди своих врагов, даже без такой ненадежной охраны, которую могло подарить его присутствие.

Адель ушла. Стояла темная, жаркая летняя ночь, и маленький Адольф был более возбужден и беспокоен, чем обычно. К вечеру ему стало еще хуже; и хотя Жаннет были даны указания строго-настрого запретить мадам прикасаться к нему, она испугалась состояния мальчика; и когда мадам вошла в маленькую гостиную, чтобы предложить свою помощь, Жаннет с радостью избавилась от слишком тяжелой для нее ноши и позволила леди взять его на руки.

Сидя с ребенком на коленях, Фанни ворковала с ним и успокаивала его, напевая негромкую и нежную колыбельную. Ей показалось, что приступ боли прошел, и мальчик заснул. Но он прикусил губу и язык, и кровь сочилась у него изо рта. Он был хорошеньким мальчиком, и смертельная болезнь сделала его трогательно прекрасным. Фанни наклонила голову, поцеловала бледное неподвижное лицо – и кровь, которая была на его губах, осталась на ее.

Она продолжала склоняться над ним – ее женское сердце тронула таинственная сила и предвидение собственного будущего материнства, – и вдруг Адель в сопровождении старого Мартина и еще нескольких жителей деревни ворвалась в комнату.

– Взгляните на нее! – закричала она, схватив Фанни за руку и поднимая ее лицо за подбородок. – Смотрите, что она делает! Друзья, посмотрите на мое дитя – мертвое, мертвое у нее на руках; а на ее губах его кровь! Вам нужны еще доказательства? Она вампир, вы видите это собственными глазами!

– Да! Да! – хрипло взревела толпа. – Она вампир – существо, проклятое Богом и враг рода человеческого! Тащите ее к колодцу. Она должна умереть, как заставила умирать других!

– Умри, как обрекла на смерть моего мальчика! – сказала Адель.

И многие из тех, кто потерял родственника или ребенка во время эпидемии, повторили ее слова:

– Умри, как обрекла на смерть моего!

– Что все это значит? – спросила мадам Кабанель, поднявшись и обращаясь к толпе с храбростью истинной англичанки. – Что плохого я сделала кому-либо из вас, что вы явились ко мне, когда мой муж отсутствует, почему ваши взгляды столь сердиты, а слова дерзки?

– Что плохого ты сделала? – воскликнул старый Мартин, подходя к ней вплотную. – Ты колдунья и околдовала нашего доброго хозяина, ты вампир и питаешься нашей кровью! Разве у нас нет доказательств? Посмотри на свой рот, проклятый бруколак; и вот здесь лежит твоя жертва, которая обвиняет тебя в своей смерти!

Фанни презрительно рассмеялась:

– Я не собираюсь отвечать на ваши глупые обвинения, – сказала она, подняв голову. – Вы мужчины или дети?

– Мы мужчины, мадам, – ответил мельник Легро, – и как мужчины мы должны защищать тех, кто слабее. У нас были подозрения – и у меня больше, чем у других, ведь трое моих малышей были забраны на Небеса раньше срока, – и теперь они подтвердились.

– Я ухаживала за умирающим ребенком и делала все возможное, чтобы успокоить его! – воскликнула мадам Кабанель с невольной горячностью.

– Больше ни слова! – крикнула Адель и потащила мадам за руку, которую все это время не выпускала. – К колодцу ее, друзья мои, если не хотите увидеть, как все ваши дети умрут, как умер мой, и как умерли дети нашего доброго Легро!

Дрожь сотрясла толпу, и раздался стон, прозвучавший как проклятие.

– К колодцу! – кричали они. – Пусть демоны заберут ее!

С молниеносной быстротой Адель связала сильные белые руки, форма и красота которых так часто сводили ее с ума от ревности; и прежде чем бедная девушка успела закричать, Легро зажал ей рот своей мускулистой рукой. Хотя уничтожение монстра, по их мнению, не было убийством человека, все же они не хотели, чтобы их нервы были расшатаны криками мадам Кабанель, которые звучали так по-человечески. Безмолвный и мрачный, этот ужасный кортеж направился в лес, неся беспомощный живой груз с кляпом во рту, словно труп. За исключением Адель и старика Мартина, ими двигала не столько личная неприязнь, сколько желание защитить себя. Они были палачами, а не врагами; они свершили самосуд, а не действовали в рамках закона. Но постепенно толпа уменьшалась, пока их не осталось всего шестеро; в их числе были Легро и Лесуф, потерявший единственную сестру.

Колодец находился примерно в полутора километрах от дома Кабанелей. Темное и безлюдное место, куда не каждый храбрейший человек осмелился бы пойти один после наступления темноты даже в сопровождении кюре, но компания придает смелости, сказал старый Мартин Бриолик; и полдюжины крепких мужчин во главе с такой женщиной, как Адель, не побоялись ни лютенов, ни Белых дам.

Они несли свою ношу так быстро, как могли, и все это в полном молчании, кортеж двигался по торфянику; ночь была темна и один или двое несли факелы, путь был небезопасным. Они приближались к роковому месту, и ноша становилась все тяжелее. Она давно перестала сопротивляться и теперь лежала как мертвая в руках своих носильщиков. Но никто не говорил ни об этом, ни о чем-либо другом. Они не обменялись ни единым словом; и кое-кто из тех, кто остался, начали сомневаться, мудро ли они поступают и не лучше ли было сделать все по закону. Только Адель и Мартин оставались тверды в своем намерении, Легро тоже, но он был слаб и по-человечески сожалел о том, что ему предстояло сделать. Что касается Адель, то ревность женщины, страдания матери и суеверный страх подействовали на нее так, что она и пальцем бы не пошевелила, чтобы облегчить страдания своей жертвы или наконец понять, что она такая же женщина, как и она сама, а не вампир.

Становилось все темнее, и они приближались к месту казни, наконец они достигли края колодца, куда хотели сбросить это страшное чудовище, этого вампира – невинную бедняжку Фанни Кабанель. Когда они опустили ее, свет факелов осветил ее лицо.

– Великий боже! – воскликнул Легро и снял шляпу. – Она мертва!

– Вампир не может умереть, – сказала Адель, – это лишь видимость. Спроси отца Мартина.

– Вампир не может умереть, пока его не заберет дьявол или пока его не похоронят с колом в сердце, – наставительно сказал Мартин Бриолик.

– Мне это не нравится, – сказал Легро, и то же самое сказали и остальные.

Они вытащили кляп изо рта бедной девушки. Она лежала в мерцающем свете, ее голубые глаза были приоткрыты, а бледное лицо было белее смерти. На мгновение в жителях деревни проснулось сочувствие, словно над ними пронесся ветерок.

Вдруг они услышали стук лошадиных копыт, прогрохотавший с равнины. Они насчитали двоих, четверых, шестерых; а их было всего четверо безоружных мужчин, не считая Мартина и Адель. Им грозили человеческая месть с одной стороны и злоба злых духов – с другой. Храбрость их угасла и они потеряли присутствие духа. Легро в отчаянии бросился в темный лес, Лесуф последовал за ним, двое других побежали по равнине, а всадники в это время подъезжали все ближе и ближе. Только Адель держала факел высоко над головой, освещая себя, обуреваемую страстями и жаждой мести, и мертвое тело своей жертвы. Она не хотела ничего скрывать; она сделала свое дело и теперь наслаждалась им. Всадники устремились к ней – первым был Жюль Кабанель, за ним следовали доктор и четверо сельских полицейских.

– Негодяи! Убийцы! – сказал Жюль, спрыгнув с лошади и прижавшись своими губами к бледному лицу жены.

– Господин, – сказала Адель, – она заслуживала смерти. Она вампир, она убила нашего ребенка.

– Вздор! – воскликнул Жюль Кабанель, отбрасывая ее руку. – О, моя любимая жена! Ты, не причинившая вреда ни человеку, ни зверю, убита людьми, которые хуже животных!

– Она убивала вас, – возразила Адель. – Спросите месье доктора. Чем болел хозяин, месье?

– Не втягивайте меня в этот позор, – сказал доктор, осматривая мертвое тело. – Что бы ни случилось с месье, с ней не следовало так поступать. Вы стали ее судьей и палачом, Адель, и вы должны ответить за это перед законом.

– Вы тоже так считаете, господин? – спросила Адель.

– Я тоже так считаю, – ответил месье Кабанель. – Вы должны ответить за невинную жизнь, которую вы так жестоко отняли. Вы и все глупцы и убийцы, которые примкнули к вам.

– Неужели не нужно было отомстить за нашего ребенка?

– Вы решили сделать это вместо Бога, женщина? – грозно спросил месье Кабанель.

– А как же годы нашей любви, хозяин?

– Они лишь напоминают о ненависти, Адель, – ответил месье Кабанель и вновь повернулся к бледному лицу своей мертвой жены.

– Тогда мое место свободно, – горько зарыдала Адель. – Ах, мой маленький Адольф, как хорошо, что ты ушел раньше!

– Подождите, мадам Адель! – крикнул Мартин.

Но прежде чем он успел протянуть руку, Адель с криком бросилась в колодец, в котором надеялась похоронить мадам Кабанель, они услышали, как ее тело, пролетев большое расстояние, ударилось о воду, издав глухой всплеск.

– Против меня нет доказательств, Жан, – сказал старый Мартин стражнику, который держал его. – Я не завязывал ей рот и не нес на своих плечах. Я могильщик Пьевро, и, право, всем вам, бедным созданиям, будет худо, когда вы умрете, а меня не будет! Я буду иметь честь выкопать могилу для мадам, не сомневайтесь в этом. И, Жан, – прошептал он, – эти богатые аристократы ничего не знают и могут говорить все, что им заблагорассудится. Она вампир, и в нее нужно вонзить кол! Мне лучше знать! Если не сделать этого, она восстанет из могилы и высосет нашу кровь, так делают все вампиры.

– Молчать! – приказал стражник. – В тюрьму вместе с убийцами, и не распускай язык.

– В тюрьму с мучениками и благодетелями, – парировал старый Мартин. – Вот так вы вознаграждаете лучших граждан!

И в этой вере он жил и умер в Тулоне, до последнего утверждая, что оказал миру добрую услугу, избавив его от чудовища, которое иначе уничтожило бы всех до единого жителей Пьевро, и этим увековечил свое имя. Но Легро и его друг Лесуф серьезно сомневались в том, что поступили правильно в ту темную летнюю ночь в лесу. Хотя они всегда утверждали, что ими двигали лишь благие побуждения и их не следовало наказывать, все же со временем они перестали верить старому Мартину Бриолику и поставили под сомнение его мудрость. Они продолжали молоть муку и чинить обувь деревенских жителей и жили праведно, как учил месье кюре и их жены.