Прошло десять лет. Был июльский вечер. Елисейские Поля, по которым шел Келлер, были почти пусты. Элегантный Париж заметно опустел после Гран-при. Однако некоторые автомобили, катившиеся вверх и вниз по улице, были действительно великолепны. Особенно обратил на себя внимание Келлера огромный кадиллак, в котором одиноко сидела маленькая фигурка дамы. Сорок лошадиных сил несли сдержанно-мощно пятьдесят кило живого груза туда, к Триумфальной арке, вырисовывавшейся туманными пастельными тонами на рыжем небе.

«Едет в Bois», — подумал Келлер.

Он только начинал поправляться от сердечного припадка, приковавшего его на неделю к постели.

Ему сделалось худо в бюро, где он работал помощником бухгалтера. Его положили на пол, на бобриковый ковер, под открытым окном. Сердце порой совершенно переставало биться, и в этот момент начиналось удушье. Затем оно снова возобновляло работу, и пульс был едва заметен, как ниточка. Небо, синее, без единого облачка, опрокинулось над ним хрустальной чашей. Казалось, еще немного, и душа отделится от тела и унесется ввысь, далеко от земли, так много мучившей и обманывавшей. Смертная тоска им овладела. Ему хотелось увидеть еще раз море.

Но море было далеко.

Его отвезли в госпиталь, оттуда домой, где в полном одиночестве он пролежал неделю.

Теперь он понемногу начинал поправляться и вышел, чтобы пройтись перед сном.

У Grand Palais он внезапно остановился. Одна вещь поразила его необыкновенно, настолько, что опять началось сердцебиение. На здании Большого дворца, на его фронтоне, — огромная конная группа. Столько раз уже он проходил мимо нее и не обращал внимания, а теперь…

— Но это то, — сказал он вслух, бессильно опускаясь на скамью.

— Это то как раз, что я должен был увидеть, относительно чего у меня было предчувствие, что я увижу его. Еще тогда, в России, оно у меня было. Где, где? — говорил он себе, сжимая руками голову.

И вдруг сразу вспомнил: на Каменноостровском проспекте, на фронтоне театра Зона. У него родилась тогда уверенность, что он где-то увидит еще эту группу. И вот, он увидел ее, действительно, здесь, в Париже, после десяти с лишком лет изгнания.

Ему сделалось страшно, но он не мог удержаться, чтобы не смотреть на огромных коней, вздыбленных, несущихся в пространство, в бездну, без вожжей и сбруи, на собственную гибель.

Почему именно Аполлон, а не другой гонит этих бешеных железных коней?

Кто, кто по праву должен занять место на этой сумасшедшей колеснице? Не Аполлон, нет!

— Судьба, мойра! — крикнул он так громко, что некоторые прохожие оглянулись. — Это она подняла бурю, нагнала чудовищные валы, все снесшие, покрывшие илом всю мою прошлую жизнь, вынесшие меня в чужую землю, в вечное изгнание! Я не стар, но у меня нет ни настоящего, ни будущего. Воспоминания слишком сильны, я ничего не могу поделать. Я никогда не выйду из их власти!

Он поднялся со скамьи и пошел дальше.

— Нет, я не могу забыть ничего, ни одной йоты из прошлого. Ни из мирного прошлого, ни из грозового. Я никогда не забуду звона стеклянных колокольчиков, повешенных на ветвях сосен.

Он приостановился на мгновение и закрыл глаза.

…С крокетной площадки доносится шум шаров…. Горничная Паша несет самовар, пар вырывается через отверстие в крышке. Пахнет дымом…

Он остановился как раз посредине шоссе. Два автомобильных фонаря были от него в метре расстояния. Резкий скрип тормозов, стук железа и удар в бок страшной силы. Сердце остановилось, как будто тоже взяло тормоза. Запели под ночным ветром тростники, с треском хлопая крыльями, стали подыматься из них утки, все больше и больше их. Все небо закрыто их стаей…

Келлер потерял сознание.

КОНЕЦ