А) Общая классификация механизмов

Город-государство — особая форма государственности, характерная практически для всех типов социально-экономического развития и этапов государствогенеза, от «вождеств» до зрелых государств капиталистического типа.

Независимо от этнической, культурно-религиозной, «формационной» (рабовладельческой, феодальной и т. д.) и «цивилизационной» основы, все города-государства обладают схожими, а иногда и идентичными чертами территориально-политического и общественного устройства, типом идеологии (точнее, несколькими устойчивыми его вариантами). С другой стороны, территориально-политическая форма городов-государств и их объединений предполагает — с учетом регионально-экономической специфики, правового и социального статуса граждан, особенностей и последовательности формирования города и государства — определенное внутреннее подразделение городов-государств. В качестве рабочей гипотезы можно предложить их земледельческую и торговую формы, а также город-государство как гражданскую общину — полис, коммуна. В реальности также существовали равноправные и иерархические союзы городов-государств, город-государство — столица территориального образования, город-государство — суборганизм другого, более крупного государства другой формы. Оба вида классификаций взаимосвязаны, хотя далеко не всегда на функциональном уровне.

В славянском мире выделяются три зоны городов-государств: Южная Прибалтика, Далмация и Северо-Запад Восточной Европы. Все они существовали в период раннего и развитого Средневековья, и лишь один Дубровник доживет до Нового времени. В территориально-цивилизационном плане они либо входят в Североевропейскую зону (так называемое «Балтийское культурно-экономическое сообщество», наследником которого отчасти стал Ганзейский союз), либо (как Далмация) находятся на стыке классически-феодальной и византийско-османской зон. В формально-типологическом плане первые относятся к торгово-земледельческому варианту, и лишь некоторые (Ральсвик на Руяне, Волин) к чистым «викам» скандинавского типа; вторые ближе к классическим средневековым «коммунам» итальянского образца. В территориально-административном плане часть из них входит в состав государств иной формы (балтийские города «Вендской» державы ободритов, Лютичской теократической конфедерации, княжества руян, позднее — Германии и Дании; Сплит, Трогир, Задар, Шибеник — в состав Венеции и Венгрии). Некоторое время независимым государством с подчиненным ему небольшим контадо (хорой) является Дубровник (Рагуза), вошедший затем на правах автономии в состав Оттоманской Порты. Равноправную федерацию, осложненную входящей в ее политическую структуру княжеской властью, образовали славяно-поморские города во главе с Волином, затем с Щецином.

Псков, Новгород (до него — Ладога) и Полоцк, пройдя через горнило древнерусской государственности, получили или полный суверенитет (формальную зависимость от Золотой Орды через посредство великих князей владимирских, реально — Москвы, вряд ли стоит принимать в расчет), или значительную автономию в рамках Великого княжества Литовского (Полоцк). В территориально-политическом плане Псков являлся городом-государством, столицей территориального образования, а Новгород как государство был еще более сложным образованием. В нем, кроме полноправного «города-государства» и его сельского «контадо» — пятин, были и «пригороды» — города юридически «второго плана», со своими органами управления и сельскими округами, а также и северные «колонии». Структурно-формализаторский подход к анализу «новгородского феномена», таким образом, отчасти помогает преодолеть тупик в его классификации, отнеся к «сложному», или «иерархическому», городу-государству.

Источники по времени возникновения, социально-политической структуре, направленности культурно-экономических и религиозно-политических связей городов-государств весьма неравноценны для разных регионов славянской средневековой ойкумены. Планировка, архитектура, топография окрестностей сохранились почти в первозданном виде для городов Далмации, особенно Дубровника. Для этого же региона многочисленны и разнообразны правовые, исторические и нарративные документы, имеются описания иностранных путешественников и историков, начиная с Константина Багрянородного, памятники эпиграфики. Южнобалтийский регион, в силу отсутствия у балто-полабских славян собственной письменной традиции, получил освещение разной степени информативности, достоверности, тенденциозности и общего характера в немецких, скандинавских и польских источниках. Данные археологии и топографии также ограничены в связи с многочисленными перестройками «живых» до сих пор, но уже германских, а не славянских городов. Третий регион — Северо-Запад Восточной Европы, или «Аустверг» («Восточный путь»), «Аустрленд» («Восточные земли»), «Аустррики» («Восточное государство») по скандинавской терминологии, освещен прежде всего сагами, русскими и иностранными летописями и хрониками, юридическими документами (от Правды Ярослава до Новгородской и Псковской Судных грамот), договорами городов-государств с князьями, иностранными правителями, городами и купеческими объединениями, донесениями иностранных представителей, памятниками архитектуры, археологии, эпиграфики, сфрагистики, топонимики, топографии и градостроительства.

Анализ источников позволяет сделать вывод, что города— (или хотя бы протогорода—) государства (в некоторых случаях, прото— или субгосударства) возникают лишь на этнических окраинах славянского мира. Их политические формы, внешний и внутренний правовой статус сильно различаются и зависят в первую очередь от внешнеполитической ситуации, конкретных обстоятельств (путей) возникновения и длительности внешних влияний. Однако главное условие их возникновения на еще «варварской» стадии (этапе «сложных вождеств») развития славянских обществ связано с «досрочной» концентрацией богатств, явившихся материальной базой их становления и развития. Эти «богатства» (избыточный продукт) не могли быть еще извлечены (как в «дружинных государствах» типа Чехии и Польши) из своего народа как по экономическим, так и по идеологическим причинам. В итоге они возникали или на границе разных культурно-исторических типов, например византийско-православного (позднее исламского) и феодально-католического; каролингско-континентального, центральноевропейско-дружинного и балтийско-скандинавского североевропейского; «балтийско»-скандинавского и славяно-финского. Второе условие — это расположение на трансъевропейских морских и речных путях или местах их выхода к границам крупных континентальных держав (империи Каролингов и ее «наследников», Византийской и Османской империй, Древнерусского государства).

Некоторые из протогородов-государств или городов-субгосударств превращаются в подлинные города-государства, подчиняют себе сельскохозяйственные промысловые территории и доживают до позднего Средневековья (Новгород, Псков) либо даже до Нового времени (Дубровник), другие же сходят с дистанции, меняя свой этнический и социальный облик, теряя суверенитет. Под эгидой Антанты и на короткое время возрождается «независимость» таких городов-государств, как славяно-немецкий Данциг (Гданьск) или славяно-итальянский Триест.

Внутри славянского мира присутствуют, хотя и не всегда в «чистом» виде, все четыре формы городов-государств: «земледельческий», торговый, полис-коммуна, «сложный» город-государство — глава иерархического союза городов или столица территориально-«колониального» образования. При этом первая и последняя формы характерны не только для Древнего мира и Средневековья (или «азиатского способа производства», античности и феодализма), но и предшествующей им эпохи «варварства» или «сложных вождеств» (Центральная и Южная Америка, Западная Африка, Шумер, Аравия). Относится это и к «викам» Балтийского региона, в том числе славянским.

В этой связи, а также благодаря отсутствию городов-государств в большинстве «ранних» славянских государств (Польше, Чехии, Великой Моравии, Болгарии, Сербии, большей части Хорватии и Древней Руси), вряд ли верным представляется универсализирующая посылка востоковеда Л.С. Васильева, объявившего урбанизацию непременным условием существования (sine qua non) всех ранних государств. С другой стороны, нельзя считать города-государства и отражением на социально-политических структурах природно-географической, этнорегиональной и религиозно-культурной специфики. Города-государства существовали во всех религиозных конфессиях, но не на всех ступенях развития, например, греческого этникоса, как и не во всех регионах средневековой Италии или Нидерландов, да и того же славянского мира. Северный же и южный ареалы славянских городов-государств имеют типологическое сходство не между собой, а с соседними неславянскими регионами — Швецией[30] и Италией, относясь в основном к смешанной торговоземледельческой форме на севере и к полифункциональным «коммунам» на юге славянской ойкумены. В то же время их сближает либо большая роль права, чем в подчинивших их или «покровительствовавших» им территориальных государствах, либо отличие этого права от законов этих государств. Существенны также большие, чем в этих зачастую с «деспотическим» правлением государствах, нормы эксплуатации зависимого от гражданской общины более «демократических» городов-государств сельского населения и «колоний» (Новгород, Псков, Дубровник), и наличие рабов даже в эпоху развитого Средневековья.

Неотъемлемой частью процессуально-этапного подхода является понятие (термины могут различаться) «механизмы государствогенеза» или, отражая наиболее существенные его аспекты, «институционализации и легитимизации власти». Следует отметить, что эти понятия связывают данный подход с «горизонтально»-типологическим, так как существует определенная контаминация между механизмами государствогенеза и теми формами государственности, к которым они приводили. Механизмы социо— и политогенеза различаются, хотя в реальности они часто переплетены.

Набор первых в последнее время хорошо разработан А.В. Коротаевым (формально — на примере Сабейского региона). Что касается вторых, то данные о них содержатся в работах, связанных с конкретными путями, территориями и этапам политогенеза. Автор в свое время попытался скомпилировать эти данные для трех этапов политогенеза: формирования вождеств; перехода от простых вождеств к сложным и развития последних; перехода от сложных вождеств к ранним государствам.

Дальнейший этап работы заключается в выявлении тех механизмов, которые были задействованы при переходе от одного этапа к другому, а также при становлении (институционализации) и легитимизации нового уровня или типа организации власти.

Для этого используется как комплексный и компаративный анализ конкретных групп источников по каждому факту или явлению в ходе древнерусского государствогенеза, так и попытка «примерить» те или иные выявленные путем синтеза механизмы к вырисованным по источникам древнерусским реалиям.

Б) Механизмы формирования «вождеств» (первоначальные)

Ранее автор предложил следующие типы механизмов институционализации власти, повлекшие создание его структур уровня «вождеств» разных типов, назвав их «первоначальными», или «традиционными»[31].

Механизм 1. Через личные качества, способности (путь к меритократии, военной демократии).

Механизм 2. Через родственные связи (путь к аристократии, «мегаобщинам» разных вариантов, кастовому государству, в итоге иногда — к чиновничье-бюрократическому государству).

Механизм 3. Через возрастные классы (путь к геронтократии; «military government», примитивному «феодализму»).

Механизм 4. Через сакрализацию свойств, действий, качеств (путь к теократии, некоторым земледельческим («восточным») протогородам-государствам, затем — чиновничье-бюрократическому государству типа восточной деспотии).

Механизм 5. Через неформальные корпоративные организации (путь к начальной иерархии, в том числе военной, корпоративно-эксплуататорским протогосударствам).

Механизм 6. Через накопление материальных ценностей, со статусом первоначально не связанное (путь к «плутократии-олигархии, торговым протогородам-государствам, особым («меланезийским») типам вождеств).

Механизм 7. Через брачно-семейные отношения (путь к «территориальным царствам», иерархически организованным союзам племен).

Позднее, при переходе от простых вождеств к сложным, добавляются и временно становятся преобладающими внешне-военные механизмы. Они дополняются в течение этого этапа, особенно ближе к его завершающей фазе, механизмами внутренних конфликтов, разрешаемых разными способами. Среди них наиболее перспективный — компромисс, когда путем реформ (что не исключало предварительного подавления проигравшей стороны) создавались властные структуры нового уровня, часто уже раннегосударственного. И наконец, на фазе становления ранних государств (при сохранении большей части традиционных механизмов) появляются регулятивно-правовые и идеологические механизмы. Элементы последних, безусловно, существуют и ранее в составе «сакральных» (через «неформальные организации») и иных механизмов, но как особая система постулируемых и вносимых «сверху» воззрений, направленных на легитимизацию власти, идеологические механизмы появляются лишь на этом этапе государствогенеза. Частями идеологии становятся религия, философия и искусство.

Но государственная идеология далеко не всегда полностью совпадает с религиозной по форме, содержанию, средствам и целям. Происходят и прямые конфликты их носителей. Появляется гражданская демагогия как вариант воздействия на «общество» со стороны властных структур или правящей иерархии.

Внешне-военные, преимущественно завоевательные механизмы, приводили к созданию корпоративно — (этнически) — эксплуататорских (в том числе кочевнических) и двухуровневых предгосударств (Первое Болгарское царство до реформ Крума, держава Олега и Игоря на Руси, Великое княжество Литовское языческих времен, Хазарский каганат), некоторых типов полисов, к расширению пределов власти торговых и «восточных» городов-государств, а также «восточных деспотий».

Военные механизмы почти исключительно контаминированы с кастовой и феодально-иерархической государственностью.

Внутриконфликтные, договорно-компромиссные, правовые, идеологические механизмы не увязаны жестко с той или иной формой государственности (хотя часто используются при создании и дальнейшем укреплении полисов и чиновничье-бюрократических государств).

Излишне говорить, что в исторической и этнологической конкретике, особенно с учетом специфики, степени информативности и тенденциозности Источниковой базы, различные типы механизмов переплетаются, дополняют друг друга или «борются» между собой, зачастую приводя не к тем результатам (формам вождеств, протогосударств и государств), которые указаны выше.

Казалось бы, давно забытые «традиционные» механизмы неожиданно всплывают на новом витке политогенеза, подтверждая тезис «все новое — хорошо забытое старое», а также что «ничто не ново под луной»…

Проблема сочетания множественности, единства и подобия в социо— и политогенезе в последнее время рассматривалась, в частности, и Х.Дж. Классеном. Разнообразные (но не бесконечные, а повторяемые) пути и линии начального политогенеза (в том числе в Европе XX в.), выражающиеся в разных формах догосударственных организмов (а значит, и в механизмах их становления), при определенных условиях приводят также к разнотипным, но обладающим важными общими чертами ранним государствам.

Набор механизмов институционализации и легитимизации власти во всех регионах, на всех путях и этапах государствогенеза достаточно стандартен, ибо зависит в основном от особенностей человеческой психики, этнического менталитета, культурных и религиозных традиций, уровня развития общества, статуса и целей стремящихся к власти. Это лишний раз подтверждает тезис о том, что «сходные политические структуры возникли в различном культурном окружении и независимо» (Классен, 2000. С. 18).

Механизмы институционализации и легитимизации власти (МИЛВ), или государствогенеза, в этой связи могли абсолютно не совпадать с так называемыми «факторами социальной эволюции», связанными с глубинными причинно-следственными явлениями в жизни общества, с теми объективными задачами, которые перед ним в целом стоят в данный момент. Недаром автор этого понятия А.В. Коротаев характеризует его также термином «источники социальной эволюции», насчитывая около десятка их типов. При количественном совпадении «механизмов» и «факторов» лишь один из них, а именно «конфликт интересов», приблизительно совпадает, да и то в сложных и сверхсложных социумах.

Это говорит об абсолютно разной мотивации развития общества (социума) в целом и отдельных личностей или их групп, «страт», стремящихся к власти над ним. Кроме того, «выбор» «механизма» определяется скорее не целью, а средствами, которые в конкретной ситуации являются (или представляются) наиболее доступными и эффективными.

Целью нашей работы не является выявление факторов, явившихся источником, первотолчком древнерусского государствогенеза и определивших социальную (в меньшей степени — политическую) специфику древнерусской государственности на разных этапах ее становления. Эти факторы не получили прямого освещения ни в одной категории источников, а попытки, тем более универсалистско-метафизического плана, выявить их исходя из базовой, вульгарно понимаемой марксистской доктрины лишь завели в тупик советскую историографию Киевской Руси.

Целью исследования является решение более частного вопроса: какие механизмы сознательно или имплицитно использовались иерархией и правящей элитой потестарно-политических образований Восточной Европы для прихода к власти, ее укрепления и расширения политических и территориальных рамок. Применение (впервые — системное) методов политической (социокультурной) антропологии к реалиям источников позволяет компенсировать объективные и субъективные недостатки последних, нарисовать более четкую, пусть и формализованную, но встроенную в мировую социополитическую динамику, картину древнерусского государствогенеза. С другой стороны, применение теории к конкретным материалам может лишний раз проверить степень ее достоверности, дополнить ее и уточнить.

Помимо этого, знание механизмов государствогенеза может «от обратного» помочь уточнить и структуру образовавшегося в результате их действия государства, особенно если она (как в нашем случае) нашла слабое отражение в источниках. Здесь мы целиком согласны с мнением Х.Дж. Классена, что «сходные проблемы, возникающие в разных частях земли, ведут к развитию схожих решений (процессов)» (Claes-sen, 2006. Р. 28). Это означает, что если в каком-то регионе изначальные проблемы, явления и порожденные ими процессы схожи, то схожими будут и их результаты. Зная последние для другой территории, мы можем с определенной долей вероятности перенести их на иную, где результат (в данном случае форма государственного устройства) источниками освещен плохо — но, конечно, при условии явной схожести исходного «толчка» и механизмов государствогенеза.

В) Этап «отдельных вождеств»

Само содержание этапа и типология вождеств в Восточной Европе подробно реконструированы автором ранее (Шинаков, 2000). Остановимся на механизмах. Два из них — «плутократического» и «родового» (генеалогического) типов — реконструируются для фазы расцвета вождеств. Источником средств для создания первых органов власти, судя по сочетанию данных письменных, археологических и нумизматических источников, было участие в международной торговле по «Восточному пути». Обоснование права на власть — первопоселенчество, древность рода, принадлежность к «земельной» аристократии («лучшим мужам»), то есть механизмы «родового» типа. Влияние внешних сил на процесс местного политогенеза не прослеживается, хотя летопись отмечает, что часть славянских и финно-угорских племен находилась в зависимости от варягов и хазар (Петр из Дуйсбурга, 1996), а некоторые историки предполагают и наличие протектората Великой Моравии (Новосельцев, 1991; Шинаков, 1993а. С. 8; 19936. С. 180). Отметим, что для южных регионов данных о наличии иерархии — родовой знати — в источниках нет. Скорее всего, и для Юго-Запада (белые хорваты), и Центра (поляне) есть сведения о раннем зарождении правящей — княжеско-дружинной — элиты. Это и сведения арабских авторов (Ибн Русте, ал-Масуди), и включенная в «Повесть временных лет» легенда о Полянской дани хазарам «мечами» (Петр из Дуйсбурга, 1996). Косвенно это свидетельствует о внешне-военных механизмах, напрямую в источниках не отраженных (о боях с хазарами, кроме косвенных — «дань мечами», и межплеменных столкновениях сведений нет: «жили в мире»). Судя по данным археологии, «военная демократия» и «иерархия» (а значит, и военные механизмы) могли присутствовать в государствогенезе племен Юго-Востока («Хазарской зоны»), в первую очередь — северян.

Завершающую фазу этапа отдельных вождеств и начало перехода к следующему этапу на Севере Руси маркирует ответно-военный механизм, связанный с перераспределением доходов от международной торговли, монополизированных к середине IX в. пришлыми «варягами» (по древнерусской летописной терминологии), или «русами» (по терминологии арабских источников). В ходе восстания против них, зафиксированного также скандинавскими сагами и данными археологии (Джаксон, 1994. С. 73; Кирпичников, 1979. С. 49), к власти приходит племенная аристократия (иерархия).

Далее, после конфликта между иерархией разных племенных объединений (чуди, мери, веси, кривичей, словен), вступает в действие договорно-компромиссный механизм. Он заключается в формировании верхнего уровня власти в создавшейся конфедерации методом приглашения из-за рубежа не особенно сильной, но уже обладающей опытом власти (и главное — аурой легитимности) правящей группы (князь Рюрик с братьями, «своим родом» и дружиной). Вопрос о достоверности самой личности Рюрика, тем более его братьев — Трувора и Синеуса, весьма дискуссионный в литературе, но в данном аспекте значения он не имеет. Действия правящих родов отдельных частей образовавшегося благодаря ответно-военным механизмам протогосударственного объединения даже по логике должны были быть такими, если сохранение этого объединения равноправных и равных по силе «вождеств» для них было важнее личных или групповых амбиций. Существует обоснованная точка зрения, что этот компромисс был закреплен письменным договором, фиксирующим права и обязанности сторон (Гринев, 1989. С. 38–42). Если это так, то налицо факт перерастания договорно-компромиссного механизма в правовой. В стадиальном аспекте он начинал действовать слишком рано, однако надо учитывать региональную специфику Северной Руси, входившей в состав «Балтийского культурно-экономического сообщества» (Кирпичников, 1979. С. 26; Кирпичников, Лебедев, Булкин, Дубов, Назаренко, 1980), в котором правовое регулирование отношений возникает еще в эпоху «варварства», внутри отдельных вождеств.

В результате образовалась сложная система власти, в которой каждый ее элемент не обладал ею полностью.

Г) Этап «сложных вождеств»

При постепенном расширении «территории власти» путем присоединения все новых вождеств (княжеств, племен, протогородов-государств, военно-потестарных союзов) к уже сложившемуся вдоль международных торговых путей — сначала «Восточному», или Волжскому (Балтийско-Каспийскому), позднее «из варяг в греки», или Днепровскому, а также сухопутному Баваро-Хазарскому — «скелету» «варварской» государственности, и пользовался старый торгово-плутократический механизм и новый — военно-завоевательный. Старый действовал двояко. Во-первых, главным источником богатств новой правящей элиты (и отчасти старой иерархии) оставалась международная торговля. И варяго-русская элита, и племенная иерархия Севера стремились поставить под свой контроль всю протяженность торговых путей. Во-вторых, местная знать мирилась с потерей части власти и дани в пользу элиты верхнего уровня, имея свою долю в доходах с международной торговли и добычи (контрибуции) в случае внешних грабительских войн, которые самостоятельно она вести не могла. В группе «военных» появляется новый, интегративно-обогатительный по значению тип механизма — «грабительские войны».

Действие первого (плутократического) механизма породило варяжские экспедиции вниз по Днепру, поддержанные земельно-торговой иерархией «северной конфедерации», стремящейся выйти на рынки Византии. В итоге — захват Киева Аскольдом и Диром, а затем легендарным Вещим Олегом (882 г.) и их военно-торговая активность в византийском направлении.

Для дальнейшего расширения «сферы власти» русы применили военно-завоевательный механизм. Это расширение (объединение южных вождеств и княжеств вокруг «России» с центром в Киеве) было необходимо для увеличения экспортной базы русов при торговле и получения воинских контингентов в случае войны. Местные князья и иерархия «славиний» мирились с верховным владычеством русов до тех пор, пока последним сопутствовала удача. Военным путем можно было покорить разрозненных противников (тем более тех, кто уже привык платить дань хазарам или Великой Моравии), но удержать их только военно-принудительным методом немногочисленные русы не могли. Это показали события 941–944 гг., приведшие к гибели князя Игоря и отчасти — старой, уровня «сложных вождеств», потестарно-политической системы. Эта система распадается в результате внутреннего конфликта между разными уровнями власти — «русским» и «славянским», порожденного внешними военными неудачами.

Само восстание одной из «славиний» (древлян — «вервианов»), возглавленное местными князьями и аристократией (правящей элитой и иерархией), регентша Ольга подавила еще «варварскими» методами, применив военное подавление и военно-устрашающие механизмы, обретшие в летописи легендарную форму «ритуализированного конфликта». Ритуальный антураж этого конфликта некоторые историки считают главным, учитывая особенности языческого религиозно-мистического мировоззрения (Александров, 1995). Однако для позитивных действий, для реконструкции всей системы власти требовались новые механизмы. При пассивности верховной правительницы могли произойти или возврат государственности на уровень отдельных вождеств, или, что менее вероятно, смена правящего рода и элиты во главе сохранившегося, хотя и несколько трансформированного и урезанного (сократившегося по территории) «варварского» предгосударственного образования. В случае использования правильных механизмов, решительности и осторожности их применения возможно было не только преодоление кризиса, но со временем и переход на новую, более высокую ступень развития государственности.

Д) Этап раннего государства — фаза «перехода» и становления (на примере Руси)

При его создании осознанно (или под давлением событий) были задействованы многие механизмы как нового, так и традиционного типов.

Механизм сознательно проводимых системных реформ впервые в истории русского государствогенеза был применен в конце 40-х гг. X в. княгиней Ольгой. При их проведении учитывались региональные потестарно-политические традиции и их специфика, статус и способ присоединения тех или иных этнопотестарных организмов к Древнерусской державе. Это — «домен» Рюриковичей, Среднее Поднепровье; северные земли, имевшие с правящей династией давние договорные отношения; завоеванные после мятежа (и в силу этого бесправные) земли древлян.

Реформы проводились, судя по летописи, в три этапа. Первый, при Ольге, был концентрированным по времени (в течение нескольких лет) и ограниченным по сферам и территориям применения. Второй, при Владимире, был более растянут по времени (80–90-е гг. X в.), имел всеобъемлющий характер в территориальном аспекте и касался почти всех сторон жизни общества. Третий, при Ярославе и его сыновьях, был «разрывным» (дискретным) по времени, эпизодическим и касался лишь правовой сферы, системы престолонаследия и статуса князя.

При Ольге наиболее кардинальные изменения были проведены на вновь покоренных после восстания землях древлян. Все старые органы местной власти, от князя до градского самоуправления, ликвидировались. Вместо племенного княжества, то есть этнопотестарного организма, создавалась чисто территориальная единица — «земля» — под управлением князя из рода Рюриковичей, киевского наместника. Упразднялись местные мононормы, или обычное право[32], заменяясь великокняжескими «уставами» — указами по конкретным случаям, то есть единая, дававшая какие-то правовые гарантии населению, правовая система временно ликвидировалась. Неупорядоченная дань — контрибуция времен Игоря — заменялась постоянными нормированными «уроками», собиравшимися не во время отмененного «полюдья», а свозившимися в княжеские «станы» под охрану русских гарнизонов. В результате появились многие признаки государственности: замена племенного деления территориальным, первые шаги в становлении налоговой системы и аппарата принуждения. Отношения реципрокности, существовавшие в вождестве (княжестве древлян) между правящей элитой, иерархией и остальным обществом, фактически или ритуально-идеологически заменялись отношениями господства-подчинения.

Реформы на Севере носили более ограниченный и не государственный, а скорее частноправовой характер. Во-первых, Север был полностью лоялен Киеву и лично Ольге во время кризиса, и еще более упрочивать здесь позиции государственной власти не было необходимости. С другой стороны, не было и правовой, мирной возможности как-то изменить здесь положение в пользу княжеской власти, так как отношения между ней и местной иерархией носили традиционно-договорной характер. Как опорные пункты личной власти и богатств Рюриковичей, выделялись земли и населенные пункты с особым статусом — погосты, жители которых платили не дань — государственный налог, а оброк — ренту непосредственно в пользу личности или поста князя. Частные земельные владения и населенные пункты князей — села — создавались и в домене, в непосредственной близости от Киева.

Субъективно реформы Ольги были направлены на создание монополии верховной власти только для рода Рюриковичей, но объективно являлись первым шагом к созданию раннего государства на Руси.

Из многочисленных реформ и преобразований Владимира Святого лишь некоторые были прямо или косвенно затронуты летописцем: военная, политическая, весьма ограниченная правовая и лишь одна — религиозно-идеологическая — представлена в летописи весьма подробно. Это и не удивительно как в связи с агиографическим характером описания деятельности Владимира, так и с авторством русских летописей, создававшихся исключительно в церковной среде.

Военная реформа имела два этапа, что было связано с изменением задач, стоявших перед государством. Вначале это было завоевание (объединение) отпавших или ранее не подчиненных Киеву племен, княжеств и городов, позднее — оборона от массированного натиска кочевников-печенегов.

В первом случае была необходима сравнительно небольшая и сплоченная, корпоративная военная организация, способная справиться с племенными ополчениями и немногочисленными дружинами местных князей порознь, а затем составлять небольшие гарнизоны контрольных пунктов («градов») в племенных межграничьях. Грады эти обеспечивались (по более раннему примеру Великой Моравии и Чехии) за счет окружающего населения, что было выгодно с экономической точки зрения. Войско должно было состоять из профессионалов, не связанных корнями (происхождением) с местным населением. Идеально на эту роль подходили наемники-варяги и дружина — «русь», состоявшая из людей, потерявших традиционные (племенные) социальные и этнические связи.

Во втором случае требовалось создать большое, сражавшееся хотя бы отчасти из патриотических соображений войско, ибо оборонительные войны добычи не дают. Часть войска могли составлять и не очень хорошо обученные (но с профессионалами во главе) гарнизоны пограничных крепостей, часть — профессиональная, подвижная кавалерия, превосходящая по качеству печенежскую. И та и другая части изначально были гетерогенны в этническом и социальном планах, но в ходе совместной военной деятельности они интегрировались в монолитную, хотя и разделенную на ранги, организацию — так называемую большую государственную дружину, обладавшую корпоративным сознанием и чувством «элитарности», превосходства над остальным населением, а в дальнейшем — осуществлением своего монопольного права советовать князю и участвовать в управлении государством. Военные механизмы создали государственный аппарат разных уровней. В военном отношении «большая дружина» сменила племенные ополчения, небольшие племенные и личные дружины, а также «всех росов» — военно-властную элиту страны. Варяги-наемники продолжали использоваться, но только в случае крупных внутренних или внешних конфликтов.

Политическая реформа коснулась системы организации верховной власти и управления. Власть над всеми землями и ключевыми городами передавалась только сыновьям великого князя и всем членам рода Рюриковичей, и лишь при их нехватке — посадникам, то есть наместникам великого князя из состава «старшей дружины», этих «лучших мужей», позднее именовавшихся болгарским термином «боляре». Данная система организации высшей власти получила в литературе название «родовой суверенитет Рюриковичей над Русью». Ближайшие аналогии такой системы — Хазарский каганат, Польша, Скандинавия.

Всеобъемлющих правовых реформ Владимир не проводил, ограничившись сферой церковного права. Однако одна реформа — временное введение смертной казни — имела место. Интересна религиозно-идеологическая мотивация этого шага, как бы вручающая от имени Бога в руки правителя меч правосудия, дающая ему право над жизнями «злых» подданных в интересах «добрых». С точки зрения содействия процессу государствогенеза указанная реформа методом устрашения помогла быстро ликвидировать неизбежные побочные последствия, издержки ускоренно проведенной ломки «племенных» социальных и этнопотестарных отношений, породившей «много разбойников». При проведении данной реформы использовались результаты (в виде опоры на мнение православного клира) ранее проведенной религиозной. Поскольку именно о ней исписаны горы литературы, мы остановимся только на ее значении в контексте государствогенеза.

Во-первых, интегративное значение. Во-вторых, укрепление положения династии внутри страны. В-третьих, укрепление внешнеполитических позиций и престижа как новой державы в целом, так и правящего в ней рода в частности. Наиболее явно интегративная цель религиозной реформы просматривается при описании языческой ее части; так, языческие идолы разных племен были просто свезены в Киев, как бы взяты в заложники, и насильственно подчинены богу русов — Перуну. Христианизация решала вопрос еще кардинальнее — племенные боги просто уничтожались. С другой стороны, принятие равно чуждой всем племенам религии помогало избежать психологических трудностей — естественного нежелания подчиняться богу соседей, по рангу точно не выше «своего», да еще и традиционно враждебного. С точки зрения повышения престижа власти и страны была важна не религиозная идеология или даже обрядность, а сам процесс принятия христианства практически из рук главы мира — василевса ромеев, сопровождаемый установлением с его династией родственных связей (что для Владимира, возможно, было важнее самого акта крещения). Существенное значение имел и прагматизм Владимира — он знал, что для христианских держав никакие договоры с язычниками не считаются обязательными. Церковная организация могла использоваться как один из элементов государственного аппарата, а религия, религиозная литература и искусство становились частью идеологического механизма легитимизации власти.

Имплицитно, из контекста летописей, диахронного компаративного анализа ситуации до и после правления Владимира, по данным археологии, нумизматики, эмблематики, эпиграфики, с большой долей очевидности вытекает проведение при нем также территориально-административной, брачно-семейной и денежно-финансовой реформ.

Территориально-административная реформа. Если до Владимира сохранялись независимые и полузависимые этнопотестарные организмы разных типов и размеров, то в XI в. существует уже унифицированное деление Руси на земли, волости, погосты, миры. Во главе их стояли князья из дома Рюриковичей, их наместники — посадники, выборные «старцы градские» и старосты.

О брачно-семейной реформе свидетельствует то, что если в первой половине правления Владимира существовало еще многоженство (полигамия), то в конце — моногамия, по крайней мере, где это могли контролировать Церковь и княжеская администрация.

Денежно-финансовая реформа заключалась в окончательной отмене «полюдья», замене его поэтапным (погост — волость — земля — Киев) сбором дани специальными отрядами типа «налоговой полиции». Менялась и ориентация русской денежно-весовой системы с мусульманского Востока, где иссякли серебряные рудники, на Византию. По образцу и весу византийских милиарисиев чеканятся первые русские монеты с княжескими и христианскими символами, что также поднимало внешний престиж государства.

При Ярославе Мудром устанавливается наконец четкая система престолонаследия — «лествичная»: стол передается от брата к брату, затем очередь переходит к следующему поколению братьев и т. д.

Правовые реформы начались еще в ходе гражданских войн 1016–1019 гг. и продолжались с перерывами вплоть до распада Древнерусского государства в 30-х гг. XII в. В качестве механизма государствогенеза они служили средством консолидации раннего государства и поднятия авторитета власти, да и прямо охране экономических интересов как правящей элиты, так (хотя чуть позднее) и земельной иерархии.

Военные механизмы фазы становления ранней государственности делятся на военно-объединительные, военно-оборонительные, военно-завоевательные, а также конфликты демографической направленности, внутренние конфликты, военное вмешательство в дела соседних стран и конфликты иного типа.

Военно-объединительные охватывают короткий период (975–985 и 993 гг.) при Ярополке и начале правления Владимира Святого, имели целью расширение территориальной, демографической и финансово-экономической базы центральной власти и объективно носили интегративный характер.

Военно-оборонительные охватывают 90-е гг. X в. — середину правления Владимира Святого, а также 1018, 1036, 1060–1061, 1068 гг. Последние (кроме 1068 г.) мало повлияли на процесс государствогенеза, а вот оборона от печенегов стала в 90-х гг. X в. первым общегосударственным мероприятием, сыгравшим решающую роль в консолидации только что территориально объединенного раннего государства. Она послужила идеологическим оправданием многих «непопулярных» действий правящей элиты, помогла ее примирению с лишившейся власти местной военной иерархией посредством включения последней в состав «большой государственной дружины». Подробнее состав такой дружины, в которую был включен полк из «князей» (вероятно, бывших племенных), описан для соседней Польши (Галл Аноним, 1996. С. 335).

Военно-завоевательные предприятия (в отличие от «внутренних» объединительных) не сыграли существенной роли в государствогенезе, вне зависимости от того, были они выиграны или проиграны. Следует отметить лишь «имперский эксперимент» Святослава, пытавшегося создать государство той же формы (двухуровневое), но иного масштаба. «Имперский» этап считается иногда обязательным при определенных линиях государствогенеза, а именно для славянского, составляя его завершающий этап (Королюк, 1972а. С. 23).

Конфликты демографической направленности явились специфически древнерусским явлением, поскольку, в отличие от запада Европы, на ее востоке не хватало не земли, а населения. Были конфликты, которые, вероятно, имели сознательной целью переселение целых групп населения на Русь, как, видимо, это произошло в 1058 г. с галиндами, переселенными после похода Ярославичей в центральный регион Руси (Шинаков, 20066. С. 122–146). Побочный демографический эффект — создание особых групп населения, пограничников-федератов — имели оборонительная война с печенегами в 1036 г. и наступательная против торков в 1055 г. Подобное же значение имело поселение польских пленных на пустынных до этого землях вдоль пограничной реки Рось.

Внутренние конфликты имели для консолидации государственности то положительное значение, что в их ходе сокращалось число претендентов на верховную власть, и иногда оставался один «автократор» (единодержец), как Владимир Святой в 980 г. или Ярослав Мудрый в 1019 г. В меньшей степени (поскольку конфликтов сепаратистской направленности почти не было), успешно разрешенный военный конфликт пресекал центробежные тенденции. Так, во время подавления народных восстаний (1068–1069, 1071 гг.) происходила временная консолидация правящей элиты. Некоторые из восстаний (1015, 1068–1069, 1071 гг.) оказывали влияние на законотворческую деятельность (создание Правды Ярослава в 1016–1019 гг. и Краткой редакции Русской Правды в 1072 г.).

Вмешательство во внутренние дела сопредельных стран. Участие русов в подавлении мятежей военной элиты и сепаратистских движений в Византийской империи в 987–988 гг. могло подтолкнуть правителей Византии дать разрешение на брак принцессы Анны и Владимира Святого, что повысило престиж последнего и внутри страны, и вне ее границ. Помощь Казимиру Восстановителю в подавлении народного восстания и сепаратистских движений в Польше в 1041–1047 гг. укрепила позиции Руси на ее западных рубежах, существенно подняв ее международный престиж.

Конфликты иного типа. До сих пор исследователи не находят объяснений причинам запоздалого «викингского похода» на Византию в 1043 г., закончившегося провалом. Возможно, цель была военно-устрашающая — добиться большей автономии Русской церкви, обеспечить более выгодные условия торговли или, например, получить признание прав Ярослава на титул цесаря (которые он, судя по данным эпиграфики, действительно имел к концу жизни).

Среди остальных механизмов с военными наиболее тесно оказались контаминированы интегративно-демографические, меритократические и отчасти идеологические.

Первые среди них (демографические) получили подробное описание в одной из наших статей (Шинаков, 20066). С военными их связывает практика переселения на пограничные (по византийско-болгарскому примеру) и пустующие земли пленных и покоренных, включая целые племена. Кроме того, решая вопрос о заселении пограничных крепостей воинами, Владимир одновременно подрывал главный источник сепаратизма среди подчиненных ему племен и княжеств. В составе их гарнизонов значительную часть составляла военно-политическая элита этих племен — «лучшие мужи», насильственно отрывавшиеся от своей этносоциальной среды и переселявшиеся на противоположные границы государства. Бывшие кочевники (хазары, печенеги, торки) помогали формировать русскую конницу как в составе особых пограничных «поселенных» войск («свои поганые»), так и напрямую включаясь в состав «большой дружины» (о хазарах это известно по данным археологии).

С источниками и способом комплектования «большой дружины» связаны пережитки (или реминисценции) меритократических механизмов. Правда, их использование находит подтверждение не в главных источниках, а в русских былинах и письменных памятниках соседних, синхростадиальных и сходных по типу государствогенеза стран, в частности Польши (Галл Аноним, 1996. С. 343). Способности к войне являлись способом повышения социального статуса и включения в новую, раннегосударственную правящую дружинную верхушку, что помогало победить племенную элиту и иерархию.

Идеологические механизмы начали применяться еще в отдельных вождествах, полностью совпадая с языческой религией, и ее проводниками были жрецы — «волхвы». Однако свое отражение данный период действия этих механизмов нашел лишь в летописи христианского периода. В «Повести временных лет» скомпилированы три типа идеологической легитимизации власти: первопоселенческо-родовой, отразивший действие «родовых» (генеалогических) механизмов (легенда о Кии и его братьях); дружинный — «варяжская легенда», связанная с действием военно-объединительных и договорно-компромиссных механизмов; христианский. Последний проявляется в данном аспекте наименее четко: лишь имплицитно прослеживается идея изначальности власти и получения ее от Бога. То же христианское происхождение (возможно, путем прямого заимствования из Византии) имеет идея о долге воинов защищать Веру и Отечество, и недаром первым названием нового, этнически гетерогенного народа стало «христиане». Именно в такой, христианской форме зарождается общерусский патриотизм, ведь русы-язычники — лишь один из народов государства, а их бог — Перун. Кроме военного и интегративного назначения, христианско-идеологические механизмы использовались для поднятия внешнеполитического престижа Руси, национального самосознания, авторитета княжеской власти. Идеологическое обоснование создавалось и для конкретных, частных целей: например, введения отсутствовавшей до этого смертной казни, создания представления о том, что покушение на жизнь и даже здоровье князя-Рюриковича — смертный грех, за который виновный неизбежно понесет наказание от Бога. Последнее особенно существенно, ибо не только в обычном праве, но даже и в кодифицированном праве (Русской Правде) отдельные статьи об охране жизни, здоровья и чести князя отсутствовали.

Правовые механизмы отчасти совпадают с механизмами реформ, кодифицируя и легитимизируя их результаты. Но чаще реформы в писаном праве отражения не находили, оставаясь, вероятно, на уровне устных княжеских решений и указов. С другой стороны, и само право носит не превентивный, а эвентуальный, прецедентный характер и закрепляет результаты оперативного реагирования на конкретные казусы, в том числе связанные и с защитой жизни, здоровья, чести и имущества правящей элиты (дружины, государственной и частновладельческой княжеской администрации) и иерархии (бояр-землевладельцев).

Семейно-брачные механизмы применялись Владимиром в периоды его деятельности параллельно с реформаторскими и военными. Основная их сфера — интеграция, поднятие внутреннего и внешнего престижа, легитимизация власти, а также расширение территориальных пределов государства, укрепление его внешнеполитических позиций. Дополним, что Владимир мог пытаться семейно-брачные механизмы сделать альтернативой и родовым, но, судя по системе престолонаследия, введенной при Ярославе Мудром, эта попытка не удалась.

Компаративный анализ механизмов с конкретными формами государственности показывает, что на этапах сложных вождеств и ранних государств (для более ранних этапов нет отобранной автором типологии и достаточно информативных источников), на Руси IX — середины XI в. в целом или в виде отдельных элементов присутствовали следующие формы:

1. Корпоративно-эксплуататорская.

2. Двухуровневая.

3. Чиновничье-бюрократическая (умеренной византийско-болгарской модели).

4. Формы торгового и земледельческого («восточного») города-государства.

Данный вывод не противоречит как сделанным ранее на основе эмпирического анализа положениям о «двухуровневом» варварском государстве, так и некоторым претендующим на универсализм оценкам характера древнерусской государственности в целом.

Это — теория о «государственном», или «городовом», феодализме (создатель — Б.А. Рыбаков, нынешний сторонник — М.Б. Свердлов), по определению наиболее схожем с «восточной деспотией», то есть с чиновничье-бюрократическим государством. Теория о городах-государствах (в основном «торгово-промышленного» типа, во вторую очередь — о городах-государствах как общинах вечевого типа), впервые предложенная В.О. Ключевским (Ключевский, 1987. С. 137–150, 161–171), в последние десятилетия в чистом виде разделяется лишь зарубежными учеными. Некоторые историки довели эту идею до абсурда, постулируя отсутствие собственно государственности на Руси, которая представляла собой «варяжское торговое предприятие», аналог Ост-Индской компании, где отдельные княжества были «коммерческими предприятиями для получения прибыли» (Пайпс, 1993. С. 48). Анализ действия механизмов, в том числе торговоплутократических, указывает на то, что они объективно были одними из важных, а в отдельные моменты и решающими факторами государствогенеза, хотя субъективно могли преследовать преимущественно экономические цели. Потестарно-управленческий аспект в формировании городов-государств на Руси, близкий государствам-общинам (полисам), подчеркивают отечественные ученые.

Элементы чиновничье-бюрократической государственности[33] (контаминированные с такой системой правления, как «восточная деспотия», и социальной основой в виде «азиатского способа производства») прослеживаются в двух теориях: «государственного феодализма» и «дружинного государства». Во втором это феномен «власти — собственности», жесткое разделение на общества по ролевому принципу, а также налоги и иные виды обязанностей подданных по отношению к государственному аппарату. Последний, в отличие от классической и «восточной деспотии», состоит не из чиновников, а совпадает с военно-дружинной верхушкой, над которой верховный правитель (в отличие от той же деспотии) почти не возвышается и не сакрализуется.

Таким образом, «дружинное государство» являет собой симбиоз чиновничье-бюрократической, корпоративно-эксплуататорской, в перспективе — феодально-иерархической государственности. А.А. Горский, сторонник теории государственного феодализма, впервые поднявший вопрос о роли дружины в политической (а не только военной) системе управления Древней Руси, «раннефеодальной» по уровню, считает ее главным инструментом и источником дальнейшей феодализации последней (Горский, 1989. С. 87). Дружина — корпоративно организованный класс феодалов, так называемый «коллективный феодал». В стадиальноэтапном аспекте теории политогенеза Классена — Скальника это означает полное совпадение «дружинной государственности» с этапом раннего государства. Практически так же определяют стадиальные рамки «дружинного государства» Е.А. Мельникова (Мельникова, 1995. С. 22) и Н.Ф. Котляр (Котляр, 1995. С. 46). Соглашаясь с ними в стадиальном, не можем согласиться в хронологическом аспектах: они раннее государство начинают с конца IX в., мы — с конца X в. При этом мы считаем его сравнительно кратковременным эпизодом древнерусского государствогенеза, совпадающим с переходом от сложных вождеств к раннему государству и фазой становления последнего (Шинаков, 2002а. С. 31–31, 277–287). В потестарно-политической этнографии этот древнерусский по происхождению термин («дружинное государство») используется для обозначения одной из форм сложных вождеств (наряду со «сложносоставным государством», «протогородом-государством» и т. д.) (Куббель, 1988. С. 52, 147).

В медиевистике и славистике «дружинное государство» считается одной из форм раннефеодальной государственности Центральной Европы, то есть Великой Моравии, Чехии, Венгрии, Польши, а также, по нашему мнению, и Дании (Шинаков, 2002а. С. 277; 2020). Впрочем, для этого региона мы считаем дружинное государство не типом раннего феодализма, а формой раннего государства фазы его становления, инструментом и даже особой переходной формой от сложных вождеств (Шинаков, 1998а. С. 131–132).

Позднее элементы чиновничье-бюрократической государственности еще более усилились при строительстве христианской ранней государственности под влиянием византийско-болгарской модели и частичным включением Руси в состав «византийского сообщества государств». Для макро-региона Восточной, Центральной, Северной и Юго-Восточной Европы определенные формы и элементы государственности (и скрытые за ними, приводящие к ним механизмы) контаминированы с определенными цивилизационными типами или моделями развития (Шинаков, 2002а. С. 290–291).

Корпоративно-эксплуататорская и двухуровневая форма связана с кочевой (степной) цивилизацией, представленной Хазарским каганатом и Первым Болгарским царством (до реформ Крума). О чиновничье-бюрократической и «дружинной» формах уже говорилось; города-государства, безусловно, связаны с Балтийским культурно-экономическим сообществом. И не надо, как пытались это сделать сторонники абсолютизации той или иной модели развития, пытаться «выбрать» одну из них для всей Руси. В разных ее регионах и на разных этапах государствогенеза в разной степени прослеживаются элементы каждой из вышеперечисленных форм государственности.

Правильность ранее сделанных для Руси регионально-типологических положений выдержала проверку методом контаминации механизмов государствогенеза с формами государственности.

Стадиальное распределение механизмов по этапам государствогенеза прослеживается менее четко. Одни и те же механизмы, но в разной степени действовали и на этапах отдельных и сложных вождеств, и при образовании раннего государства. Действительно, одни из стадиально самых ранних — «родовые» (генеалогические) — механизмы остаточно продолжают действовать даже на раннегосударственном этапе: это и сохранение «кровной мести» в праве Древней Руси до 1072 г., и так называемый «родовой сюзеренитет Рюриковичей». С другой стороны, элементы «предправовых» и идеологических механизмов, обычно стадиально более поздних, прослеживаются уже при переходе от простых вождеств к сложным. В итоге, в целом разделяя точку зрения Р. Карнейро о сохранении значимости стадиального подхода (Карнейро, 2000. С. 94), мы (по крайней мере, в контаминации с механизмами) считаем, что для изучения процесса древнерусского государствогенеза регионально-типологический аспект представляется более важным, чем стадиальный.

В заключение можно отметить, что в формуле Классена «схожие проблемы ведут к схожим решениям» (Claessen, 2006. С. 28) пропущено среднее звено — механизм, то есть средства решения проблем.

Древнерусский пример в основном подтверждает последнюю часть скорректированной формулы — о контаминации механизмов определенного типа с конкретными, созданными с их помощью, формами государственности.

Е) Семейно-брачные механизмы институционализации власти у славян

Достаточно широко известна роль чешских княгинь Людмилы Пшованской и Драгомиры Стодорской в выборе внешнеполитической ориентации и дальнейших путей развития страны. В зависимости от победы одной из них (и находившихся под их влиянием князей Вацлава и Болеслава) определялось, быть ли Чехии главой объединения западнославянских, в том числе и языческих, племен и княжеств, противостоящего Германии, либо полностью идти в фарватере германо-христианизаторской политики. Однако существовала ли (по крайней мере до принятия христианства и германской системы наследования престола) практика передачи или легитимизации власти по женской линии, а также официально институированное регентство княгини-матери, из «Хроники» Козьмы Пражского, его источников, а также иностранных данных не известно.

Причастность женщин правящего рода к власти и собственности, их право на свою долю и того и другого прослеживается в таком документе, как договор «руси с греками» 944 г. (точнее, его преамбулы), являвшемся результатом синтеза восточнославянских и скандинавских потестарных традиций.

О том, что княгини Гардарики и «Страны вендов» (в данном случае это либо Польша, либо Поморье, либо Ободритская «федерация») были субъектом не только частного, но и публичного (по сути, государственного) права, говорится в «Саге об Олаве Трюггвасоне»: «У могущественных конунгов был тогда такой обычай: половина дружины была у жены конунга, и она должна была содержать ее на свои средства, и ей причитались налоги и подати, которые были ей необходимы для этого. Так было и у Вальдемара конунга: у его жены была не меньшая дружина, чем у него, и конунг и его жена соперничали в том, чтобы заполучить к себе в дружину наиболее доблестных мужей» (Снорри Стурлусон, 1980). Если не ставить под сомнение сроки пребывания Олава у Владимира (ни текстуальных, ни конкретно-исторических оснований для этого нет), то это могло быть лишь самое начало новгородского правления этого князя, когда его отец еще был жив, но находился в Болгарии, либо только что погиб (начало 972 г.). В любом случае может иметься в виду только первая и, безусловно, не только законная, но и очень знатная жена Владимира. Новгородцам важно было поднять статус «робичича», фактически бастарда¹. Что касается сведений о пребывании Олава в «Стране вендов» после его женитьбы на дочери князя Бурицлава² Гейре, то они свидетель-

¹ В ситуации 968–970 гг., когда Святослав временно возвратился из Болгарии, в качестве «подарков» он вполне мог привезти «экзотических» жен для сыновей. Это предположение находит летописное подтверждение: «У Ярополка жена грекиня, а раньше была черницею. Привез ее отец его Святослав, и отдал ее за Ярополка красоты ради лица ее» (ПСРЛ. Т. 41. Л. 42). Для Владимира, скорее всего, была привезена одна из княгинь рода царя Петра, что косвенно подтверждает и летопись, называя в числе жен Владимира «болгарыню» (Там же. Л. 45 об.). Косвенным доказательством первенства ее среди жен князя может являться тот фактор, что именно ее сына — Бориса — Владимир держал при себе во время болезни и перед смертью доверил ему свою дружину (Там же. Л. 73–74 об.). Имя первой жены Владимира, возможно, приводится в «Саге об Олаве сыне Трюггви» — Аллогия.

² Это не может быть Болеслав Храбрый Польский по соображениям хронологии, если только все события — не вымысел Снорри или его информаторов. Это вряд ли был и его отец Мешко-Мечислав, не столько из-за имени, но и проблематичности включения при нем части побережья Балтики в его державу. О последнем можно косвенно судить путем сопоставления фразы «Болеслав… восстановил границы Польши, утерянные прежде» («Великая хроника», 1987. С. 66) и сведений Снорри о помощи Олава своей жене Гейре в восстановлении ее власти над «теми краями Страны Вендов, которые были подчинены Гейре, конунговой дочери, но в то время вышли из повиновения и не платили податей» (Снорри Стурлусон, 1980). Выход же «Страны Вендов» к Балтике обязателен в плане ее локализации, так как именно у ее берегов нашли укрытие во время бури Олав и его спутники. Существенно другое: сестра Свейна Вилобородого Тюри отказалась выйти за Бурицлава, как за язычника. А было это ближе к 1000 г., то есть минимум через 40 лет после крещения польского князя, которое произошло не позднее принятия христианства в Дании. Есть и косвенные данные не в пользу Польши: Тюри бежала от Бурицлава и быстро достигла Дании, а конунг ствуют о наличии отдельных податных владений у женской половины правящего рода, их прямой и законной причастности к суверенной власти¹. Правом на власть и суверенитет над земельными владениями обладали в X в. и женщины-родственницы викингских «королей» Ирландии и Англии. Одна из них, Гюда, сестра «короля» Дублина и Нортумбрии Олава Кворана², вышла замуж за Олава Трюггвасона после смерти его славянской жены Гейры. Третья, несостоявшаяся (из-за отказа принять христианство) жена Олава — вдова Эйрика Победоносного Сигрид Гордая, имела «много больших поместий в Швеции» и еще ранее заявила другому незадачливому претенденту на ее руку, «что не считает свои владения и свою власть в Швеции меньшими, чем его власть и владения в Норвегии».

Скандинавская традиция наследования власти и собственности, в том числе и по женской линии, кроме «обычного права» эпохи варварства, для Руси могла найти поддержку и в византийско-христианском варианте римского права, которым охотно могла воспользоваться княгиня Ольга. Действовавшая тогда Эклога, с дополнениями времен Македонской династии, рассматривала брак как договорной «союз мужа и жены, пользующихся равными имущественными правами» (Медведев, 1989). Нередкое для Византии (Феодора II, Феофано, две Зои) регентство матери при малолетнем сыне было повторено и Ольгой³, имевшей, правда, по

вендов участвовал в походе Оттона II на Данию как его вассал. Скорее всего, все эти данные свидетельствуют в пользу Ободритской федерации либо одной из ее составных частей, — скажем, Вагрии. Что касается Имосборга, то его место точно не установлено, и его отождествление с Болином или расположение в его окрестностях весьма проблематично. В любом случае викингский лагерь не дисгармонировал с местной структурой: его вождь Сигвальди был женат на одной из дочерей князя вендов, сам Бурицлейв все же женился на сестре датского конунга Тюре, предоставив ей земельные владения как еще одной своей дочери, жены Свейна Вилобородого, так и новые (Там же. С. 154).

¹ Правда, нужно учитывать возможность переноса Снорри Стурлусоном на эти события исландских реалий XIII в.

² «Она унаследовала его державу… с тех пор, как он (муж) умер, я (Гюда) правлю державой» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 117).

³ В «Повести временных лет» для обоснования допустимости ее правления вместо сына использовано право «кормильства»: «Кормяще сына своего до мужества его и до возраста» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 19). В данном случае этот термин равнозначен регентству. Как и регент, кормилец не обязательно должен быть родственником малолетнему правителю. Так, до 945 г. «кормильцем» Святослава был Асмуд (Там же. Л. 21 об.). скандинавской (точнее, «балтийской») традиции и свои, независимые от поста, мужа и сына, частные источники дохода (град Вышгород с данями и села). Интересно, что Анна Ярославна, очутившись во Франции в той же ситуации, что и Ольга (дофину Филиппу было 8 лет, как и (примерно) Святославу), не была назначена регентшей, да и сама не была расположена фактически вмешиваться в государственные дела, ибо это не соответствовало традициям феодально-рыцарской государственности.

Таким образом, форму правления в той части Руси, что сохранила верность престолу Рюриковичей, можно охарактеризовать с 945 по 964 г. как фактическое регентство византийского образца. Отличие в том, что Ольга управляла действительно и непосредственно, а не являлась лишь средством легитимизации власти, как Феофано для «солдатских императоров» Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия. В целом правление Ольги являет собой реализацию на практике тех брачно-семейных (в противовес родовым) тенденций, которые ранее выявляются в преамбуле к договору 944 г.

Брачно-семейные механизмы использовались и Владимиром Святославичем не только для повышения международного престижа Руси в скандинаво-славяно-византийском пространственном континууме, но и, судя по всему, для закрепления мирными методами присоединенных к ней территорий. Особенно актуальными эти методы были в начале правления данного князя, еще не располагавшего, как его сводный брат и соперник Ярополк, «отней дружиной».

В этом аспекте следует обратить внимание на летописное сообщение о 800 наложницах Владимира и рассмотреть его в сравнительно-этнографическом плане. Возможно, летописец упоминает 800 наложниц Владимира и его «женолюбие» не только для того, чтобы по принципу контраста оттенить значение его последующего христианского, апостолического ранга подвига. Конечно, летописец напрямую заимствовал и текст, и смысл в Книге Царств, сравнивая Владимира с Соломоном, также «женолюбцем», имевшим «жен 700 (800) и наложниц 300» (Лаврентьевская летопись, 1962), также покаявшимся и осознавшим, что «зло бо есть женская прелесть»[34] (Там же). Несомненно, использован сам факт, наиболее наглядно оттенявший контраст между Владимиром-язычником и Владимиром-христианином; число жен Соломона также совпадает с количеством наложниц Владимира. Однако указание летописца на точные места их размещения (Вышгород, Белгород, Берестово) наводит на мысль о частично реальной подоснове явно литературно-нравоучительного пассажа. Вполне вероятно, что отбор наложниц в княжеские грады и села имел то же значение для внутренней консолидации государства, какое династические браки означали для налаживания внешних связей. Мы имеем в виду механизмы институционализации, легитимизации и трансформации власти через брачносемейные связи.

Этнографические и сравнительно-исторические материалы позволяют выдвинуть несколько вариантов объяснения гипертрофированного количества наложниц у Владимира Святославича.

Вариант 1. Это — один из способов перехода от вождеств к раннему государству, объединившему несколько из них, зафиксированный у многих народов Африки (туареги, Шамбала, Дагомея, Сонгай). Наиболее близок из «родовых» алурский механизм — поставление правителей из одного центрального рода в другие этносоциальные организмы, тем самым расширяя и закрепляя сферу своего владычества. Для Руси времен Владимира этот вариант мало подходит из-за отсутствия в начале его правления сколь-нибудь значительного количества представителей его собственного рода.

Вариант 2. Наиболее подходящий пример: остров Бойова в Меланезии, князек которого брал жену в каждой из подчиненных ему деревень. Каждую жену (а заодно и самого князька) должна была содержать конкретная деревня.

Вариант 3. Компромиссный вариант (некоторые пилотские народы) — жена (наложница) содержится в гареме до рождения сына, затем возвращается в свою деревню (иногда «вождество») и правит в качестве «кормилицы», а ее сын основывает местную ветвь центрального правящего рода.

Вариант 4. Иное использование гарема зафиксировано в Дагомее (Кочакова, 1986), как способ укрепления правящего рода. Отдавая своих наложниц (и одновременно его личных телохранителей из гвардии «амазонок») замуж за наиболее влиятельных, а то и просто храбрых и сильных людей, царь Дагомеи довел численность рода до 30 тыс. человек (Берзин, 1966), составив только из его представителей свою армию.

Сходство с Русью в том, что у истоков обоих государств в значительной мере лежала международная торговля, в том числе рабами. Сведений о «военном» использовании наложниц на Руси нет, если не считать сообщение Льва Диакона о том, что под Доростолом сражались и женщины в воинских доспехах (Лев Диакон, 1988), и некоторых былин с упоминанием женщин-воительниц. Раздача наложниц личной гвардии — русинам, гридям, в том числе составлявшим гарнизон Белгорода, и «боярам» Вышгорода (где размещалась часть гарема), возможна, но не отражена источниками.

Вариант 5. Соображения престижности власти, показательности степени приближенности к ее вершине, то есть ранговости, наиболее наглядно представлены в Асантемане. Как и в Меланезии, «брачные» механизмы были здесь переплетены с «плутократическими» — жены были включены в систему ранговых ценностей. Регламентировалось не только количество жен, но даже и детей, приличествующих каждому рангу. При этом трон передавался по материнской линии, хотя и мужчинам, а «королева-мать» была их соправительницей, имела свой двор, аппарат управления и регалии (Попов, 1993а). Об аналогиях с последним явлением на Руси уже говорилось; что касается «престижности» большого количества жен, то, кроме косвенных показаний Ибн Фадлана[35], данных об этом ни до, ни после Владимира не содержится. Соображениями престижа власти диктовалась присылка в качестве служанок к дочери одного из королей Ирландии «пятидесяти дочерей благородных ирландцев» (Предания и мифы средневековой Ирландии, 1991). В этом случае на каждую из жен Владимира (во всяком случае, трех — из городов Вышгород, Белгород, Берестово) приходилось по несколько сот таких «благородных» прислужниц.

Вариант 6. Сочетание идеи престижности, сакрально-местнической связи правителя с каждым из подданных, с механизмом территориального расширения власти представлено в Бенине. Здесь не только дочери всех вождей-вассалов входили в гарем обы, но и любая женщина в государстве должна была стать его женой или наложницей при одном условии — его желании (Сванидзе, 1968). На Руси это отчасти напоминает описанный Ибн Фадланом обычай выставления напоказ своей «личной жизни» (Ибн Фадлан, 1939. С. 78–83). Однако скандинаво-русская ментальность в этом вопросе была все же иной, чем в Черной Африке. Так, «по велению (ярла Хакона) хватали дочерей почтенных людей и приводили к нему домой, и он делил с ними ложе неделю или две, а потом отсылал домой» (Снорри Стурлусон, 1980). Однако родственниками девушек это было воспринято не как почет для них или путь становления «мистических связей государя и подданных», а как распутство и покушение на права последних: «бонды начали сильно роптать» (Там же). Какие результаты возымела в этом плане аналогичная деятельность еще язычника Владимира («Приводя к себе мужски жены и девицы растля», см.: ПРСЛ. Т. 1. Л. 25 об.), летопись умалчивает. В дальнейшем их можно было использовать по «алурско-нилотскому» варианту — рассылая «на места» в качестве регентш-правительниц и основателей ветвей правящей династии. На Руси принцип «рассылки» был, но только для уже более или менее взрослых сыновей, без их матерей; или же малолетних: Святослав и Владимир в Новгороде, но при «кормильцах» и «дядьках» — Асмуде и Добрыне.

Вариант 7. Установление путем матримониальных отношений мистических связей с правителями разных частей государства. Основывается он на признании у женщин якобы большей, чем у мужчин, их близости с потусторонними силами[36]. Этот механизм в данном случае переплетается с «сакральным» типом и связан с системой передачи и делегирования «субстанции власти» снизу вверх. В частности, у йоруба при выборе наследника из братьев умершего алафина учитывалось мнение гарема. Забирая дочерей местных правителей и вдов умерших братьев (Рогнеда, «грекиня» Ярополка, возможно, одна из «чехинь» у Олега), Владимир мог концентрировать эту субстанцию в одних руках и в центре, — и в этом аспекте контаминируется с собранием всех «богов» в Киеве.

Как в вариантах объяснения 2, 6 и отчасти 3, здесь можно гипотетически из количества наложниц — 800 — «вывести» предполагаемое количество самых мелких потестарных единиц государства Владимира. С учетом примерного количества земель (бывших племенных союзов и княжеств), каждое из последних должно было быть представлено 80 такими посланницами.

Вариант 8. Элементарная система заложников, предполагавшая большую близость сестер (и дочерей) братьям и отцам, чем мужу. Переплетается с соответствующим воспитанием наследников местных ячеек власти при дворе великого князя в нужном духе. Возможна аналогия со сведениями уже упомянутого для варианта 5 «Сватовства к Этайн».

Вариант 9. Присылка своих родственниц в гарем верховного правителя означала правовое признание его суверенитета над ними, представителями «нижнего уровня» власти, и являлась, по сути, одним из механизмов институционализации и легитимизации власти правителя государства как общности нового, уже «политического» этапа государство-образования путем апелляции к сферам старого, родового сознания.

В контексте семейно-брачных механизмов институционализации власти «официальные» жены Владимира выглядят как средство легитимизации, концентрации и монополизации его власти как внутри рода Рюриковичей, так и «корпорации русских князей» в целом, то есть, если «наложниц» воспринимать как один из способов налаживания и укрепления отношений между «верхними» и «нижними» уровнями власти, то «жены» представляются таковыми же «методами» для первого из них. Кроме того, подобный механизм мог косвенно предотвращать возникновение горизонтальных связей между еще, вероятно, сохранявшимися к 980 г. местными правителями «нижнего» уровня власти.

Таким образом, в аспекте особой роли семейно-брачных механизмов институционализации, легитимизации, а первоначально — и передачи власти, так же как и прав женщин на долю власти, славянский мир (и прежде всего — часть западных славян и Русь как его составные элементы) выступает в качестве перекрестка северо— и южноевропейских (скандинаво-балтийских и византийских) традиций потестарно-политической культуры, обладая в то же время как собственной, так и синтезного происхождения спецификой в этой сфере.

Ж) Варианты военного типа институционализации власти на разных этапах древнерусского государствогенеза

При всей многочисленности оценок причин войн и их значения для политогенеза, в том числе и в качестве «первотолчка» (Carneiro, 2011), непосредственно системной классификацией войн в этом аспекте социокультурная антропология практически не занималась. Исходя из принципа индукции предложим свою, отчасти разработанную еще для докторской диссертации, но еще не опубликованную классификацию и апробируем ее на древнерусском материале.

Внешние войны (включая объединительные, ибо отдельные «племена» здесь выступают как «чужие» друг другу) по целям, характеру и результатам можно разделить на три вида. Это грабеж, войны завоевательные и войны оборонительные. Внутри каждого вида выделяется от 3 (грабительские войны) до 13 (оборонительные войны) вариантов, причем такие шкалы, как «характер», «цели» и «результаты», могут быть независимы друг от друга. В некоторых вариантах внутри завоевательных войн по характеру и итогам выделяются три разновидности одного варианта — «завоевание новых земель при сохранении старых». Варианты и разновидности оборонительных войн по своим результатам и последствиям для государствогенеза объединяются в «успешные» и «неуспешные» (проигрыш), причем последние могут иметь гораздо более многочисленные (7 из 13) варианты последствий как для обеих воюющих сторон, так и для процесса этно— и государствогенеза на их территориях.

Отметим также, что на начальных этапах государствогенеза («довождеских», отчасти и «вождеских») присутствуют и иные виды: военно-психологические («мы» лучше «их»), часто сопровождаемые последующими возрастными инициациями и браками; из-за женщин, в том числе системные семейно-брачные; за захват не богатств или земель, а людей; многочисленные варианты (и их разновидности) сакральнор-итуальных; демографические («ограниченность жизненных ресурсов»); личностно-демагогические; случайные. На зрелых этапах государствогенеза зачастую эти факторы снова действуют, но уже в качестве декларируемых поводов, а не реальных причин войн.

I. Этап отдельных разнотипных «вождеств» и активной эксплуатации русами Восточного пути (вторая половина VIII — середина IX в.).

Источники (восточные) фиксируют грабительские нападения — «русы» берут у «славян» рабов для продажи на Востоке. Подобный образ действий вообще характерен для «русов» восточных авторов 1-й традиции, войны которых носят характер набегов и походов, то есть относятся к виду захватнических. Однако приобретают «русы» не земли, а рабов, уничтожая остальное население. Славяне же всегда выступают обороняющейся стороной, причем не только от «русов», но и от других народов, в частности от арабского войска Марвана в середине 30-х гг. VIII в. Впрочем, высказываются сомнения в «славянстве» этих «славян» у ал-Куфи.

Также вариантом оборонительного вида войн является крупное военное столкновение, лежащее у истоков второго этапа государствогенеза: успешное восстание против «чужих» (варягов), которое имеет экономическую основу («не даша им дани», см.: ПСРЛ. Т. 2. Л. 8 об.).

Отмечены также такие варианты захватнических войн, как столкновения в борьбе за главенство лучших «родов» или «градов» — отдельных славянских и финно-угорских потестарных объединений. Завершились они отчасти победой над равно «чужими» всем «варягами» и коллективным овладением Аустрвегом. Но дальше столкновения привели к компромиссу, указывавшему на примерное равенство сил.

II. Второй этап древнерусского государствогенеза («сложных вождеств», или «мультиполитий»), который мы охарактеризовали как «двухуровневую державу» (Шинаков, 1993а; 20096), является, скорее, предгосударством с несколькими уровнями власти, например военизированной, как в соседней Болгарии (Шинаков, 2008а). Для фазы зарождения, расцвета и кризиса этого этапа характерны ранние наборы видов военных механизмов.

В начальной фазе этапа (формальные даты: 862–885 гг.) преобладают объединительные варианты (впрочем, по летописи, далеко не всегда военные, но, скорее, военно-демонстрационные, или «устрашающие»). Из всех «языков» и «градов», покоренных Рюриком, Аскольдом и Диром, а также Олегом, чисто военный путь летописец называет только для древлян и северян, которых Олег «примучи», «победи» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 10; НПЛ. Л. 29 об.), и добавляет к этому списку Смоленск. Цели здесь, безусловно, экономические, и не столько скудная (не более, чем у хазар) дань, сколько прямой контроль над путями уже не только на Восток, но и «в Греки».

Предтечей нового вида военных механизмов — интенсивной, хотя и «разовой» экзоэксплуатации богатого соседа путем грабежа, дани-контрибуции или откупа, создание заведомо невыгодных для «соседа» условий последующей торговли — стал поход Аскольда и Дира (вопрос о степени реальности вождей похода в данном случае неважен) 860–866 гг.

Именно этот вид захватнических (или грабительских) военных механизмов с явным торговым оттенком был главным для варварской державы Олега и Игоря фазы ее расцвета (формально: 886–941 гг.). Интересно, что, в отличие от предшествующего этапа, в фазе расцвета «сложных вождеств» славяне и русы («русь») уже не противостоят в военном отношении и даже не ведут разные виды войн, а действуют совместно, и конфликты между ними возникают лишь при разделе добычи. Экономическая, военная, правовая составляющие этих походов, их количество, направления хотя и кратко, но всесторонне исследовались на IX Чтениях памяти В.Т. Пашуто (Восточная Европа, 1997). Война настолько имманентна подобной мультиполитии, что до сих пор не устарело образное выражение Н.М. Карамзина: «Олег, наскучив тишиною, опасной для его воинственной державы…»

Третья, кризисная фаза второго этапа не только начинается, но и обусловливается точно таким же, но неудачным походом 941 г., описанным сразу в трех типах источников (византийских, русских и хазарском). Игорь при этом назван в качестве предводителя похода лишь в одном из русских источников (ПВЛ) и в одном византийском (Лев Диакон). Есть и другие варианты. В любом случае данное поражение в грабительской войне, вкупе с неудачным походом 944 г. привело не только к гибели Игоря и по сути — временному распаду его «многоуровневой державы», но и породило ранее несвойственный русам (однако не викингам) вариант захватнических войн. Имеется в виду однократное завоевание, вызванное экстраординарными причинами, другой территории с населением и с полным переселением туда — а именно владение русами городом Бердаа в течение года и уход оттуда лишь под давлением эпидемий и мусульман.

Кроме викингов, полностью переселявшихся со своей суровой родины в более (а иногда и не очень) благодатные края (Нортумбрия, область «Дэнло», Сицилия, округи Дублина, Ладоги, Ростова — Ярославля и т. д.), широкий, «имперского» размаха захват населенных территорий характерен для многих обществ этого же этапа государствогенеза («сложных вождеств», «варварского»). Он иногда способствовал его завершению и образованию ранней государственности, но чаще тормозил этот переход, без особого толка «разбазаривая» накопленный военно-потестарный потенциал, что было наиболее характерно для «дружинной линии» (или по Д. Тржештику — «среднеевропейской модели» развития; по В.Д. Королюку — этап «имперских захватов»; по Е.А. Шишкову — «дружинного государства»).

Его прошли, хотя и на разных фазах перехода от сложного вождества к раннему государству, Великая Моравия, Чехия, Польша, Дания, Славянское Поморье, Русь (Королюк, 1972а. С. 20–23). Характерной чертой этих войн как вариантов «завоевательного» вида является «завоевание новых земель при сохранении старых». «Имперским» войнам Святослава (начал он с повторно-объединительных, отчасти торговых — походы 964–965 гг., но быстро почувствовал вкус именно к «имперским») присуща вторая разновидность данного варианта: «воссоединение территорий в единую, равную по статусам структуру с созданием новой столицы, обычно на границах земель либо даже на новых землях». Сам Святослав, его воеводы, воины, союзники и новые подданные явно преследовали в этих войнах свои цели, среди которых точно не было государственного строительства Руси, расширения подвластных Киеву земель. Наиболее образно это отметил М.П. Погодин: Святославу было все равно, куда перенести «семя» — «Русь», и он перенес его в Болгарию, вновь оставив незасеянным полем собственно Русь.

В целом «имперский эксперимент» Святослава стадиально подпадает на переход от этапа сложных вождеств к раннему государству (или его синхростадиальной альтернативе). Он как бы разрывает то поступательное движение к подлинной государственности, которое начала Ольга на ограниченных еще «варварскими полями» территориях, завершив реформами показательно карательную, мистически устрашающую, но все же внутреннюю войну.

Завершают же финальную фазу переходного периода и начинают фазу становления ранней государственности на Руси три периода и вида войн. Это — внутренние войны трех Святославичей за власть, земли и дань (975–980 гг.), а также повторно-объединительные войны Владимира, но уже с целью прочной интеграции территорий в государство, с ликвидацией местных органов власти (980–986 гг.). Далее, напомним, оборонительные войны против печенегов сыграли решающую роль в окончательной перестройке сложного вождества в раннее государство, хотя и начальной его фазы (993 г. — начало XI в.).

Именно этот вид «успешного» варианта дал идеологическую санкцию власти провести необходимые для трансформации сложного вождества в государство (пусть и «раннее») военно-организационные, военно-технические, демографически-консолидационные и политические мероприятия.

З) Идеологические механизмы легитимации власти у восточных славян

Современный еврорегион Днепр, в состав которого входит и большая часть Подесенья (кроме верхнего, смоленского), и весь Брянский край, в эпоху Древней Руси находился на стыке трех или даже четырех этнопотестарных зон. Каждой из них были присущи свои особенности политогенеза и как часть этого процесса — разные формы идеологического обоснования власти, создаваемой в ходе генезиса государственности (Шинаков, 20026; 20086).

Идеологическое обоснование власти относится к стадиально поздним механизмам, причем не столько ее институционализации, сколько легитимации (или легитимизации, в историографии используются оба термина с примерно равными значениями). Из свыше десятка механизмов, зафиксированных для разных этапов государствогенеза, на Руси (судя по целевому анализу источников) наиболее явственно выделяются «плутократические», «родовые» (для этапа вождеств), «военные», «корпоративные» и «договорно-конфликтные» («компромиссные») (для этапа сложных вождеств), «интегративно-демографические», «семейно-брачные», «религиозносакральные» (для этапа перехода от сложных вождеств к раннему государству), «правовые» и «идеологические», задействованные для консолидации и легитимации уже созданной ранней государственности.

О некоторых из них (семейно-брачных, интегративно-демографических) автор уже писал отдельно (Шинаков, 2000в), о военных, правовых и религиозно-сакральных написаны горы литературы (без использования самих терминов). Из идеологических механизмов (точнее, форм обоснования власти, еще точнее — генеалогических легенд) в литературе основное внимание уделяется двум — «варяжской» и «полянской». Из работ, преследующих не только идеологические или источниковедческие цели, а хотя бы отчасти близких к политико-антропологическим методикам «реконструкции», можно отметить работы четырех авторов — И.И. Гринева, Е.А. Мельниковой, В.Я. Петрухина и С.ГС. Щавелева.

Типологически сказание о Кии относится к «первопоселенческим», аналогичным легендам о Радиме и Вятко у радимичей и вятичей, происхождении власти у южных хорватов от пяти братьев и двух сестер (Константин Багрянородный, 1991), приходе Чеха на новую родину (Козьма Пражский, 1962) и т. д. Это явно самый ранний пласт идеологии, восходящий ко временам отдельных языческих «княжений» — вождеств. Он отражает «аристократический» путь политогенеза, чаще всего приводящий к формированию аристократических политий (типа Римской республики, например). Вторая легенда, «варяжская», явно могла родиться лишь на следующем витке государствогенеза — этапе «сложных вождеств» с их гетерогенностью, подвижностью, космополитизмом. Апелляция здесь происходит к уже обладающему легитимностью лицу или роду. Иностранное его происхождение важно и принципиально, поскольку победившие в анти-варяжском восстании «благородные» роды (по Новгородской I летописи — «грады»), стоявшие во главе разнородной «Северной конфедерации», не могли ни победить друг друга, ни договориться между собой. Да это было практически и невозможно для равных по силе и амбициям, — проще уступить часть власти пришлой «марионетке», не имеющей опоры ни в одном из местных родов. Это, скорее всего, реальная подоплека легенды, отнюдь не редкой. Есть она, например, в Бенине[37], где власть институционализировалась на тех же основах и в тех же условиях, что и на Севере Руси. Там образовалось что-то подобное «сложному городу-государству» земледельческого типа, или «мегаобщине». Позднее, во время включения в «Повесть временных лет», легенда о Рюрике уже обосновывала исключительность происхождения княжеского рода по сравнению с остальной родовой или дружинной аристократией. В этом контексте отзвуком «иностранной» легитимации если не рода правителей, то поста, может являться «каганская титулатура», изложенная у Илариона (а до него и в «Вертинских анналах», и в восточных источниках). По сути, к тому же типу легитимации власти, но уже на международном уровне и с иными целями и уже для этапа «сложившихся», «зрелых» государств разных форм относятся литовско-польская легенда о Полемоне и московско-русское «Сказание о князьях Владимирских» (Мыльников, 1997). Они обосновывают происхождение «имперского» уровня власти древностью, иностранным его происхождением и «имперской» (или «республиканской») легитимностью династии.

В московском варианте (от «Августа царя») данная генеалогическая легенда отражает тип идеологического обоснования власти, присущий «чиновничье-бюрократической монархии» с некоторым «феодально-иерархическим»[38] уклоном, каким становилось в XVI в. Московское государство, провозглашенное «преемницей Византии». Но это — скорее внешнеполитический аспект идеологической легитимации данной формы государственности (Сказание о князьях Владимирских, 1988. С. 214). Другой аспект, внутренней направленности, содержится в так называемых «крестьянских генеалогиях», призванных показать монарха «отцом народа», оторвать его от того слоя, из которого он реально вышел, — военно-дружинной или родовой аристократии, и демагогически сблизить с народом. Этот тип обоснования власти наиболее широко представлен на определенном (раннегосударственном) этапе развития западнославянской государственности (Рогов, Флоря, 1991), хотя имеется и в формально южнославянском Карантанском княжестве[39]. Для восточных славян (как и скандинавов и тюрок) этот тип идеологических механизмов нехарактерен, но некоторые исследователи все же находят его элементы и на Руси (Рогов, Флоря, 1991). Примыкает к ним по определенным показателям (князь — «отец подданных», близок к народу) и идеологический статус некоторых представителей «княжений» — вождеств («славиний» по Константину Багрянородному). Упомянем знаменитую фразу ПВЛ, противопоставляющей русских князей, как «грабителей», «волков», и древлянских князей, «добрых», «иже роспасли суть Деревьськую землю» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 22). Здесь отражается такая типичная для этапа вождеств особенность взаимоотношений правителей и «общества», как реципрокность.

Но это качество — «отеческая» забота о народе — важно лишь для этапа вождеств. В сложных вождествах с жестким, военизированным бытом и сознанием на первый план выступает не реципрокность — сотрудничество, а соперничество и сила. Отсюда и иные качества «идеального» правителя, важные не для народа в целом, а для его военной верхушки — дружины, «лучших мужей». Это — «удача», щедрость к «своим», жестокость к врагам, мудрость, определенная харизматичность и (далеко в последнюю очередь) — личная храбрость. Все это можно отнести к апологетике личных качеств, восходящей еще к меритократическим механизмам. Абсолютно отсутствует «справедливость», порицается и в итоге наказывается жадность, поборы со «своих». Так, храбрый, честолюбивый и щедрый, но в итоге неудачливый Святослав «чюжеи земли ищеши а своея ся лишивъ» (Там же. Л. 26 об.). Из-за жадности к «чужому» (точнее, к «получужому», так как древляне были все же постоянными данниками Руси) погиб и Игорь, «яко волк въсхищая и грабя» (Там же. Л. 21 об.). Позднее, уже в христианские времена, сохранилось осуждение поборов со своих, особенно судебных, хотя «кормление» дружины в «чужих землях» все еще считается для князей хорошим деянием, образцом для подражания. Эта ностальгия по временам прошедшей и потому идеализируемой «дружинности» (то есть, по политико-антропологической терминологии — этапу «сложных вождеств») звучит во «Введении» к Новгородской I летописи, датируемом по-разному — либо 1093 г., либо началом XIII в. (обоснования датировок автором см.: Шинаков, 20026. С. 15–17). «Удача» и щедрость — общее место дружинной идеологии как у славян, так и у скандинавов, и тюрок-болгар.

Мудрость и жестокость ассоциируются прежде всего со «Сказанием о княгине Ольге». Впрочем, в этом произведении речь, возможно, идет не столько о жестокости для примера другим, сколько о ритуальной — для «богов». «В эпизодах древлянской мести Ольга мыслила и действовала как скандинавка — месть через детали формы погребального обряда…» (Александров, 1995).

Таким образом, здесь имплицитно присутствуют такие и качества, и функции правителя (и власти в целом), как сакральность и харизматичность. К слову сказать, не главные и для «варварской» Руси, и для этапа сложных вождеств в Европе в целом. В наибольшей степени они нашли отражение в собирательном (отчасти реальном, отчасти эпическом и отчасти литературном) образе Вещего Олега и связанных с ним скандинавских и русских былинно-фольклорных персонажей (два конунга Хельги из «Старшей Эдды», Вольга, Волх). Надо сказать, что в литературном плане образ Вещего Олега наиболее близок (математически, по коэффициенту сопряженности) княгине Ольге, являясь, вероятно, развитием как раз ее «сакральных» качеств. С другой стороны, не исключено, что при создании этого персонажа (заполнившего лакуну между Рюриком и реальным, но явно не харизматичным Игорем и «героизировавшего» династию) использовалась болгарская литературная традиция или сведения о болгарских походах на Константинополь, взятые русским летописцем из византийских источников (Шинаков, 2006а).

Образ Вещего Олега наиболее мифологизирован из всех героев ПВЛ и Новгородской I летописи старшего извода. При его создании использованы мифологемы или, возможно, даже кенниги: щит, конь, змея, корабли на суше (действующие «как кони»). Большое значение имеет мотив предсказания судьбы и ее неизбежности для героя, эпической смерти. В сопредельных со сказанием об Олеге былинах и песнях «Эдды» и сюжет, и образный ряд дополняются еще более сказочными мотивами: в частности, связь образа змея не со смертью, а с рождением одного из фольклорных героев — Волха. С образом Хельги, убийцы Хундинга, Вещего Олега сближает мотив щита — символа, а также кеннига «змеи крови» — мечи, от которых погибают оба Хельги. Змеи сопровождают предчувствие (пророчество) смерти Хельги — сына Хьерварда, причем их образ также связан с конями, но уже «ведьмиными» — волками, и с удилами из змей.

Здесь мы выходим на косвенное, опосредованное мифологией доказательство наличия типа обоснования власти происхождением ее носителей от богов. Лишь у части славянских народов можно предполагать «божественное происхождение» некоторых культурных героев (Пржемысл и Либуше у чехов), образы которых претерпели трансформацию и дошли до читателя уже в совершенно иной трактовке (Trestik, 1966. Р. 16–19). «Атрибуты волхвования — конский череп и змея, принесшие смерть Олегу [а часть из них (змея) — способствовавшие рождению былинного Волха], связаны, судя по последним изысканиям, с культом Волоса-Велеса» (Петрухин, 19956). Возможно, в этом сюжете заключена очень отдаленная реминисценция языческого (предположительно балтского) представления о происхождении некоторых князей от этого бога.

Но это лишь догадка, и по контексту сказания Олег стоит у власти благодаря своим «способностям» — прежде всего «удаче», а она зависит от благоволения богов (недаром он все же князь-кудесник), либо от его собственных сакральных, мистических свойств. И они — либо есть, либо нет, ибо образуют особую как бы материальную субстанцию, пребывающую в теле (или душе?) героя. Это языческое представление присутствует не только у скандинавов, но у многих народов на этапах простых и сложных вождеств. Наличие «субстанции, способности к власти» и время ее действия, до полного исчерпания, определяли жрецы как для каганов Хазарин, так и для «императоров» (оба) западноафриканского Бенина, подтверждая амбивалентность харизмы. В Полинезии эта «способность» (впрочем, не только к власти) получила название «мана»; в Африке «сущность» власти, связанную с господством над людьми, называют «кер», «нам (наам)», «свем / тсав», «махано». При всем разнообразии названий она имела одну главную функцию — была санкцией власти (Куббель, 1988. С. 87–93).

В сущности, подобный тип «обоснования» власти находится на грани «меритократического» и «сакрального».

Близок этому, четвертому типу обоснования власти и пятый тип. В целом он связан с христианской идеологией, но имеет разные грани или варианты. Во-первых, как постулирует Иларион, принятие христианства — личная, апостолическая заслуга (Иларион, 1988), результат личных качеств и способностей одного из членов династии. Здесь работает обратная связь: раз он сознательно выбрал истинную веру, значит, он достоин власти. Другая санкция в том, что династия и возглавляемое ею государство находятся под защитой святых покровителей, чаще всего (но не только) — первокрестителей: у славян это Вацлав I (Чехия), Войцех (Польша и Чехия), Борис I (Болгария). На Руси, однако, первыми канонизации удостоились не первокрестители (Ольга и Владимир), а князья-мученики Борис и Глеб. Третья санкция — получение власти от Бога, что резко расширяло полномочия правителей, вплоть до права на жизнь подданных, которого у языческих русских князей не было (право на кровную месть и обязанность жертвоприношений не в счет). «И реша епископы Володимеру: се умножишася разбойницы, почто не казниша их. Он же рек им: боюся Божия греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоин ты казнити разбойника и с испытанием» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 47 об.). Интересно, что и в Чехии, которую ранняя русская государственность очень напоминает, именно духовенство «вдохновляло» князей на жесткие меры против преступников (1039 г.), чем резко увеличивало объем их власти над подданными. «Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешников» (Козьма Пражский, 1962). Но и «милость» князя была вполне осязаемой, а не только идеологически-демагогической («близость народу», «отец народа»). Вдохновленный Богом, князь реально заботился об «убогих», устраивая раздачу «питья и яденья», не забывая, впрочем, и старую языческую «дружинную» щедрость, отковав дружине «сребряны лжицы» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 47–47 об.). Эти эпизоды — реальный идеологический ход уже сложившегося раннего государства с гетерогенностью его социальной базы и стремлением показать новые черты правителя: носителя Божественной справедливости, правосудия, демонстративной беспристрастности.

Анализ институционализационных легенд, вариантов литературно-идеологического обоснования власти вообще и конкретных видов ее проявления на разных этапах становления древнерусской государственности в частности, позволяет сделать (точнее, подтвердить раннее сделанные[40]) выводы. Эти легенды большей частью записаны или созданы с разными целями (в зависимости от того, какую форму власти, с помощью каких механизмов установленную необходимо было обосновать) в период первой стабилизации ранней государственности.

Всего можно выделить пять основных типов (без учета вариантов) идеологического обоснования власти на Руси.

Стадиально наиболее ранними могут быть «первопоселенческие» и «меритократические» типы, причем первые преобладают в местных «славиниях» — вождествах (поляне, радимичи, вятичи), вторые — у русов. Впрочем, вторые записывались и обрабатывались уже после принятия христианства и преследовали, возможно, иные цели, чем изначально. Первые же превратились к тому времени в неясные топонимические или генеалогические легенды.

Тип «иностранного происхождения династии» мог сложиться на этапе объединения равных по силе вождеств и вполне адекватен реальной обстановке на Руси в середине — второй половине IX в., хотя и записан намного позднее.

Лишь ко времени становления и легитимации ранней государственности в конце X — середине XI в. могли сложиться четвертый и пятый типы — «крестьянские генеалогии» (впрочем, слабо представленные) и «христианское» обоснование власти.

Другое дело, что все типы оказались «спрессованными» в одном (возможно, двух — также и «Начальный свод» в Новгородской I летописи) произведении — «Повести временных лет», что делает выводы об этапности их создания не столь очевидными, как, например, для польской средневековой историографии. Сначала преобладала концепция изначальности, богоизбранности княжеской власти и конкретной династии (о чем пишет Галл Аноним). Затем ее сменяет «аристократическая концепция» (Винцент Кадлубек и автор «Хроники Великопольской») о выборности монархии. Сменяются и территориальные доминанты: у Кадлубека, например, возрастает роль Кракова, появляются легенды о Краке и Ванде. У Яна Длугоша иные задачи — подчеркнуть родство поляков и вошедших в состав их королевства русских, отсюда на первый план снова выдвигается «Полянская легенда». «Крестьянский» характер генеалогических легенд Пястов и Пржемысловцев является косвенным свидетельством в пользу чиновничье-бюрократических тенденций на этапах переходной и ранней государственности возглавляемых этими династиями стран.