Хмурым серым утром, в последнюю спокойную неделю зимы 1883 года, из Фолкстона вышел совершенно обычный пароход. Пока он медленно пересекал воды Ла-Манша, вдоль его бортов выстроились семейства англичан, показывающих на чаек и с любопытством разглядывающих пропадающие вдали белые утесы. Никому даже в голову не приходило, что, кроме них, на борту судна находится кое-что еще, что можно назвать настоящим ужасом, воплощением зла. В Булони-сюр-Мер рыбаки, чистившие на деревянном пирсе свои сети, оставили это занятие, чтобы понаблюдать за прибытием пассажиров, радостно устремившихся к таможне под крики гостиничных зазывал и кучеров с улицы. Вдоль бледного песчаного пляжа, холодного и унылого, выстроились оставленные на зиму деревянные конструкции для купания. На холме в лучах солнца вырисовывались стены старого замка.

Никто не обратил внимания на девушку в синем плаще, с грубо заплетенными в косы черными волосами и развевающимся при ходьбе лоскутным платьем. А если же кто-то и замечал ее, то нечто в ее облике заставляло сразу же отвести взгляд. Под глазами у нее темнели синяки, на шее поблескивала монета. Со стороны она походила на молодую гувернантку или горничную, только со смуглым лицом и перчатками на руках, никого не сопровождающую и не несущую никакого багажа. У трапа возле таможни туристы неосознанно отшатывались от нее, словно от ледяного сквозняка.

Но любой, кто хотя бы ненадолго задержал взгляд на этой девушке, заметил бы, как она бесшумно вынырнула на засаженные деревьями переулки мимо приезжих англичан, столпившихся у работающих за монеты телескопов, и скользнула мимо гостиниц, не останавливаясь в поисках ночлега или еды. Он увидел бы тень, которую она отбрасывала на булыжники, вытянутую и немного пугающую, и удивился бы этому странному зрелищу, пока девушка пересекала древнюю площадь у собора, спускаясь к окраине, а затем исчезая по старой дороге в Сент-Омер, которая вела в Париж и переходила в еще более древнюю дорогу, ведущую к Риму.

«Вот идет девушка, беззащитная и одинокая. Бедняжка», — мог бы сказать любой сторонний наблюдатель.

Только она совершенно не нуждалась в защите и вовсе не была одинока.

Даже устало шагая прочь от Булонь-сюр-Мер по голой сельской местности, Джета Вайс продолжала ощущать, как за ней тянется другр, оставляя за собой шлейф дыма.

Такова уж особенность тени. Оторваться от нее можно лишь в темноте.

За несколько долгих недель, прошедших после разрушений в Водопаде, она исхудала телом и утомилась душой. Ощущала себя выжатой как лимон, погруженной в свою печаль, не понимала, как теперь ей жить после смерти Клакера, после его жестоких слов, произнесенных, когда он бросил ее в запертой клетке. Какое-то время она бродила по переулкам Уайтчепела, отнимая у незадачливых прохожих еду, монеты и все остальное, что ей могло понадобиться, а иногда просто нападая на них ради развлечения. По большей части ее жертвами становились пьяницы, уличные бродяги и неимущие бедняки. Порой, притаившись на углу, распустив волосы поверх своего лоскутного платья, она пустыми глазами наблюдала за суетой погруженного в туман города. И тогда в голове ее кружила единственная мысль о том, что Клакер Джек отправил ее умирать, бросив на растерзание личу. Тот самый Клакер Джек, что однажды спас ее и оберегал ее все эти годы, пусть и общался с ней по большей части с помощью Рут. Единственный, кто проявлял к ней доброту. Ныне мертвый, растерзанный собственной матерью или раздавленный обломками шатких конструкций под Водопадом в своем утонувшем королевстве. А она ощущала себя настоящей дурой.

И все это время на краю ее зрения находилась другр — ничего не говоря, ничего не требуя, но и не покидая ее. Другр со своей сладостной и тоскливой печалью. Постепенно, по мере того как ужасы Водопада растворялись в памяти, а желтый лондонский туман продолжал клубиться вокруг ног, мысли Джеты обращались к тому юноше, который впитал в себя испорченную пыль, Чарли Овиду.

Чарли, убитому Майкой, по словам этого малолетнего головореза, но оказавшемуся живым у Водопада. И выжившему, по словам другра.

Джета вспоминала его таким, каким видела в эдинбургском соборе, когда он пытался проявить к ней доброту и умолял выслушать его. Таясь в переулках Уайтчепела или спускаясь к верфям, мимо которых проносилась бурая Темза, она наконец осознавала, что Клакер Джек лгал ей и о природе ее собственного таланта. Она не была никаким монстром или чудовищем во плоти. Проходили недели, и другр — ныне тихая и печальная — заговорила о том, что Джета достойна лучшего, что она должна жить и что сама может выбирать свой путь. «Кем же ты станешь, Джета Вайс? Твоя жизнь принадлежит лишь тебе. Живи дальше». И постепенно, словно оправляясь от болезни, Джета начала верить этим словам, поворачивала голову, выискивая другра в темноте, пока мимо с грохотом проезжали повозки.

С каждым днем другр становилась все сильнее. Она больше не появлялась в облике потерянного ребенка. Теперь это была женщина с черными волосами, разделенными посередине пробором и собранными в пучки по обе стороны. На ней были черное платье с высоким воротником, как на портретах эпохи короля Георга, и серебряные кольца на длинных черных перчатках. Она выглядела элегантной, немного чопорной и почти живой. Имени своего она не называла.

И именно другр предложила Джете поехать во Францию. Пыль должна была найти путь в Париж, ко второму орсину. Там они будут ждать ее, как подстерегает свою добычу паук. И пыль сама придет к ним. Речь всегда шла о пыли и о Чарли Овиде — другр пыталась вернуть украденные у нее силы, те силы, которые помогли бы ей пересечь разрыв и найти сына. «Часть меня была отнята… в дверях между мирами. Ее отобрал Генри Бергаст, который находится теперь в другом мире. Он оставил меня здесь. И мне непросто… даже появляться перед тобой. Сохранять видимый образ. Этот мир для меня ядовит. Несмотря на то что силы мои понемногу увеличиваются, я продолжаю слабеть. Я не смогу долго здесь находиться».

Иногда, когда печаль и тоска немного отступали, подобно приливу, Джета задавала призраку вопросы:

— А эта пыль, за которой ты охотишься… Она твоя?

— Была моей. И будет.

— Значит, ты знала его? Ну, того, чей труп был в морге.

— Джейкоб потерял своего брата. Я хотела помочь ему. Он был моим… компаньоном в этом мире и в другом.

— Это ты убила его?

— Нет.

Иногда другр говорила без умолку, передавая обрывки событий давно минувших дней. О том, как она вместе с другими талантами добровольно вошла в орсин. О том, как они охраняли заключенное там ужасное зло. «Но постепенно поставленная перед нами задача нас изменила, — говорило существо. — В этом мире прошли столетия. Постепенно мечты того, кого мы должны были охранять, от кого должны были оберегать мир… стали нашими мечтами. Мечтами моих собратьев. И мы увидели то, чего он боялся. Мы прониклись тем, что он пытался сделать. Он хотел защитить талантливых людей. А что вместо этого? Подобные ему восстали против него, приговорили к смерти заживо. Но он был лжецом. Ему нельзя было верить. И его мечты были ложью».

— Кто это? — спросила Джета.

— Первый Талант. Тот, кому служат мои собратья.

— Но не ты? — спросила Джета, поднимая голову.

— Не я.

И она поверила другру, хоть это и казалось безумием. В канализации под Водопадом между ними установилась некая связь. И Джета ощущала ее жаром, расходящимся по телу.

Неужели прошло всего несколько недель? Казалось, что миновала целая жизнь.

Джета шагала по вечерним улицам французского городка и по мрачнеющим дорогам, пока не стало совсем темно. В сумерках она пробралась через сухие ветки буковой рощи, собрала хворост, достала из кармана юбки кремень и вскоре развела небольшой костер. Ночь выдалась холодной. Ее не заботило, заметит ли кто-то огонь. Вдали от дороги она не боялась ни грабителей, ни разбойников, тем более рядом с ней находилась другр.

Джета сидела у слабого огня, подбрасывая в него столько дров, сколько могла. Грелась у него и наслаждалась теплом. А потом заговорила, ощущая пустоту и обращаясь как бы к другру, но больше всего к себе самой, прислушиваясь к своему голосу, исходящему словно от другого человека.

— Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькой. В таборе моего дяди. Мы часто сидели ночью у костра и разговаривали или слушали рассказы других. O Большом пути, о долгой дороге, обо всем, что знали.

Запрокинув голову, Джета посмотрела на звезды.

— В нашей повозке всегда пахло маслом. Тетя делала из лоскутков ткани красивые кисточки и подвешивала их к окну, отчего внутрь падали разноцветные лучи. Не знаю, почему я об этом вспомнила. Я не думала об этом уже много лет. На перекрестках дорог мы оставляли «патрины» — маленькие пучки веток или кучки камней, сложенных определенным образом, в качестве посланий другим странникам. Мой дядя ехал в самой первой повозке и исполнял свое почетное право — читать эти знаки и отвечать на них. Он был хорошим предводителем, его уважали. Я им гордилась. Гаджо принимали эти послания за знаки дьявола и не прикасались к ним. Когда мы заезжали в деревню гаджо за едой или другими припасами, я старалась прикоснуться в лавке к чему только можно. После этого лавочник продавал моей тете товары со скидкой. Одного прикосновения было достаточно, чтобы сделать вещь непригодной для остальных. Мы были для них «махримами». Нечистыми.

— Мы похожи, Джета Вайс. В их глазах мы всегда будем неправильными.

Джета повертела в пальцах висевшую у нее на шее монету.

— Дядя передал мне ее в тот день, когда отдал меня посланнику из Карндейла. Теперь это все, что осталось у меня от него. Монета — и еще воспоминания. Из памяти исчезают даже слова, которые я некогда знала. Была ли я когда-то счастлива? Наверное, была. До того как узнала, что таится внутри меня. А что мне еще оставалось делать?

— Тебя предали. Все они. Мне очень жаль тебя, Джета, за то, что с тобой сделали твои сородичи и Клакер Джек. Но ты можешь перерасти обиду и сожаления. Измениться.

Джета закрыла глаза, почти слыша песни своего детства, тихий смех взрослых членов табора в темноте, тягу их костей у костра.

— В конце концов, никому нельзя доверять, кроме себя. И ни от кого нельзя зависеть.

— Не знаю, правда ли это, — тихо сказала Джета, понимая, что говорит серьезно.

Другр склонилась над небольшой лужицей рядом с костром и внезапно вдруг снова приняла облик ребенка — того самого маленького мальчика с темными волосами и голубыми глазами. Облик ребенка, которого потеряла другр, смотревшая сейчас на свое отражение в луже и нежно касавшаяся своей щеки — щеки своего маленького сына.

— Когда-то я добровольно вошла в орсин. Я думала, что буду защищать таланты, всех их, слабых, еще не родившихся. И все мы, все, кто прошел, так считали. Но у меня был ребенок. Сын. — Голос другра охрип, в нем слышалась горькая печаль. — Мне обещали, что я смогу вернуться, увидеть своего мальчика, посмотреть, как он растет. Сказать ему, что я люблю его. Но это было ложью; из того мира невозможно вернуться. Я пыталась. Пыталась много лет. Но тот мир изменил меня и остальных, превратил в то, что ты видишь сейчас: в другров. В монстров. Мы не можем полноценно существовать в этом мире. На протяжении веков мы искали и находили артефакты, которые могли бы соединять миры. Существовали костяные птицы, способные передавать послания живым. Но для меня и моего мальчика было уже слишком поздно. Да, другие тоже оставили свои жизни. Но ни у кого из них не было детей. Лишь у меня. Они не понимали меня. Мой сын прожил свою жизнь, вырос, умер, а я так и не вернулась, чтобы взглянуть на него. Предполагалось… что я должна с этим смириться, но я не могла. Да и какая мать смогла бы?

— Но ты… вернула его, — сказала Джета, сжимая кулак с костяными пальцами. — Он же тоже прошел в орсин, правда? И ты вернула его.

— Нет, не вернула. Ребенок, которого я ищу, — это не тот, которого я потеряла. Это дитя было создано в серых комнатах. От этого я не стала любить его меньше.

— А как вообще… создают человека?

Другр заговорила тише, еще больше погружаясь в печаль:

— За рекой в том мире, если повезет, если он позволит, можно добраться до серых комнат. Говорили, что там похоронено и спрятано нечто могущественное, что-то живое и неживое одновременно. Я случайно нашла дорогу туда и обнаружила внутри камня ребенка, живого ребенка. И ребенок этот выглядел точно так же, как тот, которого я бросила, как мой собственный, мой милый малыш…

— Но как это возможно? — прошептала Джета.

— Это был орсин. Я знала это уже тогда, знала, что орсин использует меня по какой-то причине, но мне было все равно. Из серых комнат я вышла ослабевшей. Ребенка забрали, похитили у меня… Доставили Генри Бергасту. И Бергаст удерживает его при себе даже сейчас, внутри орсина. Я заслуживаю любого наказания, Джета, но он не заслуживает. Мой мальчик.

Джета не совсем понимала слова призрака, а та словно ждала от нее какого-то вопроса.

— И как его звали? Твоего ребенка?

— Он называет себя Марлоу.

— Но как ты его называла? — мягко, но настойчиво спросила Джета. — Ну, то есть раньше, до всего этого.

Другр придвинулась ближе к костру.

— Его звали Томаш, — едва слышно ответил призрак женщины.

Они добрались до Сент-Омера поздно утром, и Джета прошла мимо разноцветных ярмарочных ларьков, вдыхая аромат продуктов вперемешку с запахом кожи и разглядывая инструменты в жестяных ведрах. В ее непричесанных волосах оставались мертвые листья, и в потрепанном лоскутном платье она, должно быть, выглядела совсем дикаркой. Люди при виде ее замолкали, некоторые рассматривали с жалостью в глазах. У картофельного ларька какой-то ребенок протянул ей печеную картофелину в мундире, но его мать отказалась брать даже самую мелкую монетку, и Джета с выступившими на глазах слезами приняла угощение, недоумевая, что с этой женщиной не так.

Потом она продолжила путь под солнцем, казавшимся яркой дырой на белом небе. Картофелину она съела в развалинах древнего аббатства с поросшими мхом арками среди высокой травы и обвалившихся камней. Цивилизация здесь казалась такой далекой, а другр при дневном свете выглядела сильнее, значительнее, основательнее.

— Меня это ослабляет? — спросила Джета, ложась и вытягиваясь во весь рост. — То, что ты делаешь? То, что делает сильнее тебя?

— Да. Но лишь до той поры, пока я не накоплю достаточно сил. Потом я смогу… питать себя.

Джета закрыла глаза от яркого света. Солнце грело ее лицо, кости словно гудели.

— А что толку от меня, если я ослабну?

Однако до того как другр ответила, если ответила вообще, Джета уже уснула, поддавшись солнечным лучам.

Проснулась она ближе к вечеру, но темно еще не было. За это время небо успели затянуть дождевые облака, все больше собираясь на востоке. Другр, как всегда, стояла в нескольких шагах от нее и молчаливо наблюдала.

В трех милях от Сент-Омера начался дождь. Джета забежала в женский монастырь, открытый для паломниц, отважившихся на пеший поход в Рим, и населенный, по всей видимости, одними лишь престарелыми монахинями, которым явно не понравился ее вид. Мать-настоятельница говорила с Джетой отрывистыми фразами на французском, а миниатюрная пожилая сестра осторожно взяла ее за перчатку, как будто Джета была не совсем в своем уме. Похоже, они сомневались в том, католичка ли Джета вообще, и, когда ее подвели к кресту с распятием, она просто встала на колени, не зная, что еще делать. Похоже, большинство это успокоило.

Потом ее проводили в спартанскую спальню на втором этаже с видом на пустой зимний виноградник. Когда ее повели на ужин, уже темнело. Джета сидела за столом, не снимая сырых перчаток и стараясь не замечать взглядов сидевших по соседству с ней монахинь. Все ели в молчании, за исключением той самой пожилой монахини, которая раньше взяла Джету за руку. Она стояла за кафедрой и тонким монотонным голосом зачитывала на латыни строки из Священного Писания.

После ужина монахини одна за другой поднялись и молчаливо, со строгостью на лицах, покинули зал. И все же Джету охватило странное чувство спокойствия и удивления, что такой мир может существовать одновременно с миром подземного Лондона. Вернувшись в свою комнату, она увидела другра в дальнем углу. Сквозь ее темное платье с высоким воротником виднелась стена.

— Я нашла способ предупредить его. Марлоу. Теперь я… достаточно сильна.

Джета кивнула:

— Это опасно?

— Да.

— Тогда не стоит, — тут же сказала Джета. — Даже если ты найдешь его, ты не сможешь к нему пойти. Пока нет пыли.

— Пыль найдется в Париже.

Подойдя к маленькой тумбочке и поставив на нее свечу в блюдце, Джета сняла перчатки, вытягивая по одному пальцу за раз. Желтые костяные пальцы ныли от холода. Присев, она сняла башмаки, потом встала, повернулась, расстегнула пуговицы и сняла лоскутное платье, положив его на спинку единственного стула. Другр все это время не двигалась. Джета попыталась представить, каково это — не ведать, какие опасности могут грозить твоему ребенку, но не смогла.

— Ну ладно, — сказала она наконец. — Насколько это опасно? Что может произойти?

— Я войду в Сновидение. Мой… Марлоу будет там. Возможно. Не всегда известно заранее. Но в Сновидении можно найти все таланты. Оно объединяет всех нас. В том числе и других другров. Я буду слаба. Если они меня ищут, они… найдут меня. Найдут и уничтожат.

— Я не позволю, — сказала Джета.

Другр закрыла глаза. В мягких отблесках свечи края ее тела расплылись, и на мгновение она словно замерцала перед Джетой, как нить в колбе электрической лампы, которую девушка видела на уличной витрине много лет назад. Лицо призрака разгладилось; возникло ощущение, что Джета в спальне совершенно одна, хотя видение и оставалось. После этого ничего не происходило.

Джета некоторое время постояла, наблюдая за происходящим, а когда ей это надоело, подошла к окну и распахнула ставни настежь. Несмотря на непогоду, ночь не была совсем темной. Можно было различить очертания виноградника внизу, а на краю участка — деревянную ограду монастырского сада. В коридоре снаружи послышались шаги.

Спустя какое-то время Джета ощутила смутное покалывание у основания шеи и повернулась. Глаза другра были открыты.

— Ты нашла его? Нашла своего сына? — спросила Джета шепотом, боясь разбудить монахинь.

Но тут во взгляде другра отразился ужас. Она завертелась на месте, словно в замешательстве, а потом вдруг протянула руку и схватила Джету за запястье. Та лишь в третий раз в жизни ощутила прикосновение призрака — и отшатнулась. Хватка была мягкой, маслянистой на ощупь, но в то же время слишком воздушной.

— Нужно идти! Прямо сейчас, Джета! Поторопись! — в страхе зашептала другр.

— Почему? Что ты увидела?

— Нет времени! Они нашли нас!

Вдруг тишину нарушил скрип на крыше, как будто там двигалось что-то тяжелое и большое. Джету охватил испуг, и она замерла, затаив дыхание. Последняя догорающая свеча слабо обрисовывала край кровати. Черепица на крыше звякнула, а после еще раз и еще. Джета следила за перемещением неизвестно чего, не сводя глаз с потолка.

Со стороны двери донеслось шипение другра.

И тут Джета очнулась. Она не знала, что там, наверху, и не хотела знать. Она бросила в одну кучу лоскутное платье, плащ, мокрые перчатки и грязные башмаки и, подхватив ее, босиком, в покрытой пятнами желтой ночной сорочке выбежала в коридор. Затем спустилась по лестнице, пересекла прихожую и побежала к выходу. Впереди как тень двигался призрак, ведя ее за собой. Джета в панике откинула засов на древней массивной двери, но, помедлив, посмотрела на другра и только потом распахнула дверь.

Снаружи шел дождь. За пределами едва освещенного фонарем круга ночь казалась еще холоднее и чернее. Двор превратился в сплошную грязь. Ничего нельзя было разглядеть — никакого существа или чудовища.

Но было видно, что другр испытывает настоящий страх. Нервно сглотнув, Джета в последний раз оглянулась на мрачный монастырь с уходящими во тьму стенами, босиком выскочила под дождь и, едва не спотыкаясь, побежала к утыканному кольями винограднику.

Далеко они не убежали. Другр вдруг остановилась и, скрючившись под мертвыми лозами, с которых падали капли, вгляделась в темноту монастыря. Джета опустилась рядом с ней на колени, отвела упавшие на лицо мокрые волосы и увидела нечто ужасное.

По крыше взад-вперед медленно ползало огромное темное пятно, размером, пожалуй, с ломовую лошадь. Под дождем было трудно разобрать очертания этой твари. Но вот она подползла к краю над окном комнаты — той самой, где они находились всего пару минут назад, — и, спустившись по стене, отодвинула ставни и скрылась из виду. У твари было слишком много рук, ее движения были похожи на движения паука, а из приплюснутого черепа торчали рога.

Прошла секунда, другая. Существо больше не появлялось. У Джеты в ушах шумела кровь, и этот гул смешивался со звуком дождя. Она вдруг испугалась, что чудовище может услышать ее, и уставилась в окно, освещенное слабым мерцанием свечи. И тут свеча погасла.

— Как оно нашло нас? — прошептала Джета.

Но прежде чем другр успела ответить, она увидела, как из окна высунулись две огромные когтистые руки, потом еще две, а затем вывалилась под дождь и вся ужасающая громада. Тварь вцепилась в стены многочисленными крючковатыми пальцами и принялась вращать головой, принюхиваясь. Затем перебралась повыше, на черепицу крыши, и там присела, расставив четыре локтя подобно крыльям и высоко подняв колени. Рогатый череп продолжал поворачиваться из стороны в сторону.

— Он меня учуял, — сказал призрак женщины. — Он теперь не остановится.

«Значит, это он, а не просто тварь», — подумала Джета сквозь страх.

Дождь продолжал идти. Спутница Джеты осторожно приподнялась, прорезав своими бесплотными очертаниями остатки виноградной лозы, и медленно пролетела сквозь колья. Ужасное существо на крыше монастыря сидело сгорбившись, как огромная гаргулья, вцепившись четырьмя чудовищными руками в черепицу и не обращая никакого внимания на стекавшие с него серебристые струйки.

— Идем же, — прошептала спутница Джеты. — Нам нельзя здесь оставаться.

И Джета пошла за призраком — в одной сорочке, под дождем, согнувшись и осторожно ступая босыми ногами по грязи виноградника.

В ста шестидесяти пяти милях к югу одетый в лохмотья мальчишка без пальто, в не по размеру больших ботинках бесшумно прошел через мост Пон-Неф в сверкающий Шестой округ Парижа. Его сердце тоже сжималось, но не только от горя. Еще и от жажды убийства. Мести за его сестер. Бедных сестричек.

Сейчас, в свои двенадцать лет, он, как никогда раньше, казался настоящим ребенком. Небо окрашивал странный мутно-желтый полуденный свет. На лице оседала влага. Сена блестела как галечная дорога. Тихие, будто во сне, улицы уходили вдаль. Мальчишка неторопливо шел посреди тротуара, с непокрытой головой, сжав грязные кулаки и надеясь, что ему подвернется под руку какой-нибудь прохожий и скажет что-нибудь грубое. Но на его пути никто не попадался.

Пройдя по улице Дофин, он вышел на улицу Мазарин, затем пересек бульвар Сен-Жермен и, петляя по маленьким переулкам, добрался до Сен-Сюльпис, а оттуда — до окраины Люксембургского сада. Он пытался найти верный путь в Париже уже три дня.

Наконец-то появились какие-то признаки жизни: усатые мужчины под зонтами в темных шляпах и ярких галстуках ходили по тропинкам, засунув одну руку в карман модного сюртука, а другой подхватив под локоть своих спутниц в длинных темных платьях. Но в саду тоже было тихо, а на улицах Монпарнаса пахло навозом и гниющими овощами. Мальчик двигался дальше, размышляя только об убийстве. В голове у него раздавались голоса сестер, а перед мысленным взором представали их силуэты, скользящие между колоннами, и грязные ухмыляющиеся лица. Они были для него дороже всех парижских красот, и он охотно сжег бы город дотла, если бы ему представилась такая возможность. На бульваре Монпарнас он дождался небольшого затишья и, пробравшись между лошадьми и шлепая ботинками по блестящим булыжникам, нашел улицу Буассонад, а на ней — древние серые стены, возведенные здесь задолго до революции и даже еще до правления самого «короля-солнца».

Стены Куван-де-ла-Деливранс, монастыря Избавления.

Майка постоял, глядя на рассохшуюся тяжелую дверь, потом сплюнул и пошел в обход к служебной двери, которая, по его сведениям, должна была располагаться сзади. Майку совершенно не заботило, что кто-то может его увидеть. Войдя внутрь здания, он остановился. Светло-русые волосы были влажными, расстегнутая рубашка свисала почти до колен.

В полумраке он прислушивался к медленно приближающимся слабым шагам.

И вот из-за угла появилась старая послушница в красном балахоне со сцепленными руками и растрепанными седыми волосами. Вслед за ней с лестницы спустилась вторая, теперь тоже внимательно изучавшая его. У обеих не было бровей. Та, что повыше, посмотрела на мальчишку так, как будто ожидала его появления.

«Таланты», — подумал он с отвращением, а вслух сказал:

— Я Майка, который следил за Лондоном по ее заданию. Где она?

Более высокая сестра вздохнула — должно быть, не поняла его.

— Аббатиса, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Где эта чер-то-ва Аб-ба-ти-са? Скажите, что я из Водопада и проделал половину чертового пути пешком. Пришел с новостями.

Сквозь высоко расположенную решетку проникал белый призрачный свет. Лицо высокой послушницы было бледным и осунувшимся. Внутри здания царила изысканная тишина.

— Tu es Micah. Mais Prudence et Timna ne sont pas ici. Où sont tes soeurs?[8] — спросила наконец женщина повыше.

Майка снова сплюнул. Французского он не знал, но понял, о чем она говорит. Конечно же, ей было наплевать на его сестер. Он надеялся, что лицо передает его истинные чувства и что она напрашивается на то, чтобы он выхватил нож. Но, встретившись взглядом с послушницей, Майка ответил ровным голосом, не выдавая своих эмоций:

— Сестры мои мертвы.