В 90-х годах прошлого века в нейрофизиологии произошло событие, эхо которого прокатилось далеко за пределами науки. Группа учёных под руководством Джакомо Риццолатти обнаружила у обезьян зеркальные нейроны[317]. Так открыватели назвали группу нейронов, которые зеркалили в мозге животного действия других обезьян. Например, если обезьяна хочет взять рукой банан, в её премоторной коре активируется ансамбль нейронов, планирующий это действие. Но часть этих же нейронов активируется и тогда, когда обезьяна наблюдает за другой обезьяной, хватающей банан. То есть, наблюдая за другими, обезьяна автоматически представляет себя на их месте. Позже зеркальные нейроны нашли и у других животных. Но больше всего их оказалось в мозге человека. Благодаря этому человек способен обезьянничать лучше обезьян.

Как работают зеркальные нейроны, до конца не понятно, но, похоже, этот механизм встроен в мозг на генетическом уровне. Человек способен мысленно зеркалить чужое поведение уже с первых недель жизни, будучи ещё полным несмышлёнышем. Новорождённый ребёнок[318], едва научившись различать лица, уже стремится подражать мимике других людей. Например, глядя на взрослого, открывающего рот, младенец тоже открывает рот. А если взрослый человек показывает язык, новорождённый вслед за ним пытается высунуть язык[319].

Подражание при поддержке зеркальных нейронов – простейший способ перенимать мемы. Этот способ доступен многим животным, не только людям. Но люди смогли развить на базе подражания намного более сложные технологии коммуникации с использованием символов. Например, язык. Способность зеркалить чужие действия и эмоции как бы помещает человека, принимающего информацию, на место человека, передающего информацию, даёт возможность взглянуть на ситуацию глазами собеседника, понять его намерения, почувствовать контекст. И это помогает людям разгадывать смысл символов, декодировать их. Так что спасибо зеркальным нейронам. Во многом благодаря им обмен словами и жестами превращается в обмен идеями.

Илл. 6-08. Человек и бонобо “зеркалят” друг друга.

Зеркальные нейроны не только помогают восприятию мемов, но и стимулируют обмен мемами. Вам наверняка знакома заразительность чужого кашля или чужой зевоты. Это ваши зеркальные нейроны побуждают вас повторять то, что делают другие люди, даже когда вы этого не желаете. Конечно, вы можете попытаться усилием воли подавить свой кашель или зевок, но сам позыв возникает автоматически. Так же автоматически у вас на лице появляется улыбка в ответ на улыбку и просыпается агрессия в ответ на агрессию. Тот же механизм побуждает ребёнка учиться ходить, как взрослые, держать ложку, произносить слова. Он стимулирует людей доверять чужим мемам и перенимать их. Можно сказать, что система зеркальных нейронов – это биологический прототип культуры доверия, на базе которой верхум эффективно порождает, распространяет и аккумулирует мемы.

Порывшись в трудах эволюционных биологов, можно обнаружить биологические прототипы и других культур, на которых базируется мышление верхума. Откуда, к примеру, взялась культура подчинения?

Когда животные живут группами, внутри группы часто возникает иерархическая структура, которая напоминает уклад социума, основанного на культуре подчинения. Доминантные особи получают привилегированный доступ к ресурсам, а более слабые вынуждены им уступать и подчиняться. Такие иерархии можно наблюдать и у обезьян, и у волков, и у крыс, и у кур, и у рыб, и даже у сверчков. Однако рыб или сверчков трудно заподозрить в том, что их поведением управляют мемы-институты. По мнению Ричарда Докинза, иерархии возникают совсем по другой причине – в силу внутригрупповой конкуренции[320].

Представьте два десятка кур, попавших в один курятник. Каждая из них стремится захватить лучшее место у кормушки. Между курами, естественно, начинаются драки. Но через некоторое время выясняется, что Пеструшка сильнее Чернушки, а Чернушка сильнее Хохлатки. Дальше драться смысла нет. И в курятнике вырабатывается своего рода табель о рангах. Каждая курица занимает подобающее место в иерархии и ведёт себя в соответствии с ним – уступает корм тем, чей ранг выше, и имеет право клевать тех, чей ранг ниже[321]. Воцаряется мир. Большинство кур перестаёт нервничать. Яйценосность в курятнике повышается. Я не шучу. Это научный факт[322].

Соподчинение кур в курятнике сильно напоминает иерархию людей в армии, в государственном управлении или в крупной корпорации. Правда, причины возникновения иерархии отличаются. В сообществе животных это животные инстинкты, подогреваемые борьбой за существование. А в человеческом социуме это комплекс мемов-институтов, образующих культуру подчинения.

Кстати, не только культура подчинения, но и культура доверия может стать причиной иерархии в социуме. Помните, в третьей главе мы говорили о лидерах мнений? Ими, к примеру, могут быть инфлюэнсеры в соцсетях или уважаемые учёные. В этой иерархии тоже появляются люди более высокого и более низкого статуса. Однако мы буквально нутром чуем, когда статусные различия вызваны подчинением, а когда доверием. Думаю, вы не раз попадали внутрь разных иерархий и сможете подтвердить это личными наблюдениями.

Когда уклад социума основан на культуре подчинения, люди высокого ранга ведут себя как альфа-самцы в стае обезьян или волков. Они ходят важно, держатся осанисто и говорят непререкаемо. Если бы у них была шерсть, они бы её топорщили, чтобы казаться крупнее. В их присутствии люди более низкого статуса стараются занимать меньше места, не встречаться с доминирующими особями взглядом и не задавать лишних вопросов. Ещё, не дай бог, попадёшь под горячую руку или нарвёшься на дурацкое поручение. Совсем другой тип поведения люди низкого статуса демонстрируют в социумах, построенных на культуре доверия. Они стараются быть ближе к инфлюенсерам и наставникам, стремятся привлечь к себе их внимание и готовы подражать им по собственной воле, а не по принуждению. Примерно так же молодые обезьяны подражают старшим. В свою очередь, люди более высокого статуса проявляют щедрость и охотно делятся своими знаниями. Они не так высокомерны, как командиры и начальники, но тоже гордятся своим высоким положением[323].

Почему же, попадая внутрь разных иерархий, мы проявляем животные инстинкты и начинаем вести себя подобно другим животным? Я вижу этому простое объяснение. Очевидно, культура доверия и культура подчинения имеют глубокие эволюционные корни.

Логично предположить, что не менее глубокие эволюционные корни есть у культуры участия и культуры обмена. И это действительно так. Имя этим корням – альтруизм.

Примеры альтруизма в живой природе можно встретить повсеместно. Даже среди примитивных организмов. Взять хотя бы кишечную палочку, которую я уже поминал в этой главе. Получая информацию о наличии в кишечнике лактозы, она, как мы знаем, синтезирует специальный фермент и выбрасывает его в окружающую среду. Фермент расщепляет лактозу до глюкозы, которая легко усваивается кишечной палочкой. Эдакое внешнее пищеварение. Но, выбрасывая фермент в окружающую среду, кишечная палочка добывает глюкозу не только для себя. Этой глюкозой питаются и другие кишечные палочки, даже те, что сами фермент не синтезируют. Что это, как не альтруизм?

Предвижу ваши протесты. Можно ли говорить об альтруизме кишечной палочки, если у неё нет ни мозгов, ни сердца? Хорошо. Приведу другой пример. Летучие мыши-вампиры питаются кровью лошадей, коров и других теплокровных животных. Но охота не каждую ночь оказывается удачной. Некоторые летучие мыши возвращаются в пещеру голодными. И тогда более удачливые охотники делятся с ними добычей, отрыгивая часть крови[324]. В биологической литературе можно найти множество подобных примеров. Животные делятся пищей, помогают слабым, порой даже жертвуют собой ради сородичей. То есть они явно действуют в ущерб себе и во благо себе подобным. Откуда мог взяться альтруизм в мире животных, где царят жестокие законы борьбы за существование? На этот интригующий вопрос пытались дать ответ многие учёные-биологи[325].

Один из ответов лежит на поверхности. Если представить, что в геноме животного завёлся некий “ген альтруизма”, то носитель этого гена вполне может пожертвовать своей жизнью ради жизни десятка своих близких родственников. Естественный отбор поддержит такую жертву, ведь она будет ненапрасной. Благодаря ей “ген альтруизма” увеличит число своих копий, продолжив жить в телах спасённых родственников. Правда, не всех. Чем меньше степень родства, тем меньше вероятность, что спасённые будут такими же альтруистами, как их спаситель. Биологи научились рассчитывать степень родства и количество родственников, ради которых имеет смысл жертвовать жизнью. Однажды эту формулу в шутливой форме выразил Джон Холдейн, один из создателей теории родственного альтруизма. Он сказал: “Я бы отдал жизнь за двух братьев или восьмерых кузенов”[326].

Но даже без всяких формул теория родственного альтруизма прекрасно объясняет, почему скворцы заботятся о скворчатах, а зайцы о зайчатах. Чем альтруистичнее ведут себя родители, оберегая и выкармливая детёнышей, тем больше шансов у молодого поколения дожить до детородного возраста. А значит, они с большей вероятностью передадут дальше “ген альтруизма”, полученный от родителей. Кстати, я только что пугал вас летучими мышами-вампирами. Так вот они тоже в первую очередь заботятся о своих детях. В 77 из 110 зарегистрированных случаев альтруистического поведения кровь, принесённая с охоты, доставалась детёнышам. Довольно часто летучие мыши подкармливали своих голодных родственников. И это тоже вполне укладывается в теорию родственного альтруизма. Но было и немало исключений[327].

Нередко летучие мыши-вампиры делятся пищей не с родственниками, а с теми, кого они по какой-то причине считают “своими”. В науке такой вид альтруизма получил название парохиального. Он распространён в животном мире очень широко. Например, стадные животные – зебры, антилопы, олени – защищают свой молодняк от хищников, занимая круговую оборону. Фактически они готовы жертвовать собой ради тех, кто не может защитить себя сам. Хищники, которые охотятся стаями, тоже демонстрируют парохиальный альтруизм. Представьте группу волков, напавших на крупного оленя. Самый активный из них явно нарывается на роковой удар копытом. Что заставляет волка рисковать своей жизнью? Ведь его героизмом может воспользоваться другой волк, который старался риска избежать. Откуда такой альтруизм?

Среди эволюционных биологов нет единодушия. Они по-разному объясняют происхождение парохиального альтруизма у животных[328]. Но мы не будем углубляться в эти тонкости. Для нас важнее сам факт. Парохиальный альтруизм – это реальность. Причём довольно жестокая. Самоотверженность животных по отношению к “своим” оборачивается непримиримой враждебностью к “чужим”.

Вот типичный пример парохиальности у обезьян. Шимпанзе живут группами, и группы ревностно охраняют свою территорию. С этой целью несколько самцов периодически совершают рейды вдоль границ. Если им при этом попадаются шимпанзе из других групп, они могут жестоко избить чужака или даже убить его. Известны случаи, когда убитого съедали. То есть разделение на своих и чужих доходит у шимпанзе до такой степени, что к чужим перестают относиться “по-человечески”. Они превращаются в животных “второго сорта”, которых не грех убить и съесть[329].

Человек, как и другие социальные животные, испытывает позывы родственного и парохиального альтруизма на инстинктивном уровне. Мы стремимся помогать родным и близким, готовы кооперироваться с теми, кого считаем своими, чтобы добиваться общих целей. И на этом биологическом фундаменте получила развитие культура участия.

Культура участия породила грандиозные мем-комплексы типа Линукса или Википедии. Такие масштабные проекты были бы невозможны без развитой системы мемов-институтов, регулирующих отношения между их участниками. Но при всей сложности культуры участия нельзя отрицать, что альтруизм – её важный компонент. Я не преувеличу, если назову альтруистами и разработчиков Линукса, и авторов Википедии, и супругов, которые совместными усилиями реализуют общий проект – растят детей. Как ни странно, альтруистами можно назвать и террористов-смертников. По крайней мере, в глазах “своих” они выглядят патриотами и героями. Однако для всех остальных “самоотверженный подвиг” террориста – это просто бесчеловечное убийство ни в чём не повинных людей. К сожалению, парохиальный альтруизм может порождать и такие уродливые явления.

В альтруизме животных можно обнаружить и корни культуры обмена. Но тут речь пойдёт об альтруизме особого рода. Роберт Триверс предложил называть его реципрокным, то есть взаимным[330]. В каком-то смысле любой симбиоз можно рассматривать как проявление реципрокного альтруизма. Например, небольшие рыбки-чистильщики питаются паразитами, которые обитают в пасти и жабрах более крупных рыб-клиентов. Трогательная забота чистильщика о здоровье клиента сопряжена с риском быть съеденным. Однако чистильщик идёт на этот риск. И клиент отвечает ему благодарностью. Он столь же трогательно не ест чистильщика, а ведь достаточно только сомкнуть челюсти. Альтруизм чистильщика и клиента взаимен.

Реципрокный альтруизм процветает и внутри групп животных. К примеру, обезьяны охотно помогают друг другу в разных ситуациях – защищают от врагов, делятся пищей, выискивают в шерсти паразитов. Но при этом они ждут от других обезьян такой же помощи. Как правило, услуги обезьян взаимны. А если взаимности они не встречают, то стараются наказать неблагодарных сородичей или как минимум не помогают им в дальнейшем. Это довольно сложная стратегия, для которой требуется длинная память. Животные должны помнить, кто кому какую услугу оказал и кто кого обманул. Однако эволюционные биологи доказали, что такая стратегия поведения является эволюционно стабильной, то есть она поддерживается естественным отбором[331]. Поэтому реципрокный альтруизм так широко распространён в живой природе (илл. 6-09).

Реципрокный альтруизм выглядит как торговля в кредит. При этом животные не имеют никакого представления ни о деньгах, ни о контрактах, ни о бухгалтерском учёте. Подобные мемы-институты, свойственные культуре обмена, появятся только в человеческом обществе. И то далеко не сразу. Реципрокный альтруизм животных – это всего лишь биологический прототип культуры обмена.

В первых главах мы подробно разбирали, как верхум генерирует новые и воспроизводит старые мемы, как он распространяет, рекомбинирует и аккумулирует мемы. Словом, мы разбирались в том, как устроено мышление верхума. И мы обнаружили четыре разных типа мышления верхума. Каждый тип мышления генерирует и распространяет мемы по-своему. Каждый базируется на собственном неповторимом укладе. Я назвал их культурой доверия, культурой подчинения, культурой участия и культурой обмена.

Илл. 6-09. Взаимный груминг – проявление реципрокного альтруизма у животных.

И вот теперь выясняется, что у каждого из четырёх типов мышления верхума есть свой биологический прототип. На первый взгляд это выглядит странным совпадением. Но если вы поразмыслите, то, скорее всего, согласитесь, что совпадение не такое уж странное, да и не такое уж совпадение.

По всем признакам полтора-два миллиона лет назад верхум уже работал. Но как он мог работать, если системы мемов-институтов, направляющих его мышление, ещё не было? Всё верно. Развитых культур, регулирующих циркуляцию мемов, ещё не было. Однако уже были их биологические прототипы. Благодаря им нарождающийся верхум получил способность мыслить.

Подражание на основе зеркальных нейронов стало биологическим прототипом культуры доверия. Таким способом передачи мемов пользуются многие птицы и млекопитающие. Естественно, им пользовались и ранние люди.

В результате борьбы за доминирование в группах ранних людей складывались иерархии. Они послужили прототипом будущей культуры подчинения. И этот прототип тоже был вполне работающим. Он регулировал движение мемов между особями разного уровня.

Родственный и парохиальный альтруизм ранних людей был животного происхождения, но он побуждал их помогать “своим”, кооперироваться и действовать в общих интересах. К этому же побуждает культура участия.

И наконец, биологическим прототипом культуры обмена стал реципрокный альтруизм. В раннем человеческом обществе он обеспечил движение мемов, подобное тому, что мы наблюдаем на рынке.

По мере развития человеческого общества биологические прототипы обрастали мемами-институтами и становились всё менее биологическими и всё более социальными. Постепенно на их базе сформировались четыре мощных культурных уклада. И теперь культуры доверия, подчинения, участия и обмена обеспечивают мышление верхума во всём его многообразии.