В «Книге дней» (Book of Days, 1864) шотландский писатель Роберт Чамберс описал странное судебное дело[44]. В 1457 году швейцарскую деревню Лавиньи потрясла ужасная трагедия: жители нашли безжизненное тело маленького мальчика, частично объеденное семейством свиней.
Люди, естественно, хотели, чтобы свершилось правосудие. Но вместо того, чтобы обвинить в преступлении кого-то из сограждан, они устроили суд над свиньями. В конце концов свиноматку объявили виновной в убийстве и приговорили к смертной казни. Поросят, однако, оправдали: они были слишком малы, чтобы осознавать всю серьезность преступления.
Подобные суды над животными не были в средневековой Европе чем-то неслыханным — в исторических книгах можно найти немало похожих случаев. Однако серьезный суд над домашней скотиной кажется безумием любому современному человеку, ведь большинство из нас понимают, что животные вроде свиней неспособны, как люди, осознавать свои действия и их последствия. А именно способность осознавать лежит в основе таких концепций, как ответственность и вина.
В предыдущей главе я рассказывал, как мозг создает для себя картину окружающего мира. Запертый в вашем черепе ученый не контактирует с внешним миром непосредственно, но прислушивается к своим сенсорам и инструментам и выдвигает теории, объясняющие, что могут значить эти измерения. Именно с помощью таких теорий вы воспринимаете окружающий мир — буквально все, от улыбки лучшего друга до солнечных лучей, ласкающих вашу кожу, или тяжести книги, которую держите в руке.
Но, конечно, мозг занимается далеко не только измерением окружающего мира. Люди — не просто пассивные вместилища, антенны для сигналов окружения. Мы хотим не просто создать модель мира ради модели. Мы желаем взаимодействовать с миром, вмешиваться в него, формировать его. Проще говоря, стремимся действовать.
Вот и еще одно сходство между вашим мозгом и ученым. Когда ученые разрабатывают теории, описывающие окружающий мир, их модели нельзя считать лишь пассивными описаниями. Они рассказывают, как устроен мир, причины и следствия. Вооружившись такими моделями, люди могут действовать и вмешиваться в действительность. Моделируя деятельность вирусов, мы создаем вакцины, чтобы противодействовать им. Моделируя климат, мы узнаем, что нужно, чтобы остановить глобальное потепление.
Ученые из самых разных сфер пытаются распутать переплетенные нити причин и следствий, разобраться, как те или иные свойства мира связаны между собой. Но для ученого, запертого в вашей голове, особенно интересным объектом для исследований становитесь вы сами.
Чтобы управлять вашим существованием в материальном мире, мозгу нужно сконструировать причинно-следственную модель вас — теорию о том, что вы способны вызывать, формировать и контролировать своими действиями, а на что не повлияете никак. Можно даже сказать, что любое ваше действие подобно маленькому эксперименту, проводимому мозгом, а результаты помогают ему уточнять теории о том, что вы можете контролировать, а что нет.
Вы надеетесь, что именно эти теории отличают вас от свиней из Лавиньи. Вас можно отдать под суд за убийство именно потому, что ваш мозг сформировал теорию о вас и ваших действиях, а также их последствиях. Так вы понимаете результаты ваших действий и, соответственно, можете нести за них ответственность вплоть до уголовной.
Но, как и в науке, даже лучшая гипотеза может оказаться неверной. Причинно-следственные модели, которые мы создаем внутри себя, могут быть искаженными, неточными или неполными. Вооружившись ими, мы порой решаем, что наши действия всерьез влияют на то, что мы контролировать не можем, — или, наоборот, неспособны повлиять на то, что нашему контролю вполне поддается.
В неврологии и психиатрии описаны случаи, когда мозг пациента, похоже, начинает выдвигать неуместные гипотезы о действиях, причинах и следствиях.
Один из примеров — расстройство, известное как синдром чужой руки, которое может развиться после повреждения лобной доли или мозолистого тела мозга. Пациенты переживают пугающие эпизоды, когда одна из рук (гораздо реже нога) начинает двигаться сама. «Чужая» часть тела выглядит неподконтрольной сознанию хозяина и преследует свои цели, которые могут даже конфликтовать с желаниями и намерениями владельца.
Например, одна пациентка рассказывала, как ее «чужая рука» спонтанно хватала карандаши и начинала рисовать, причем она не могла это сознательно контролировать[45]. «Она не делала то, что я от нее хотела», — сказала женщина неврологам. Другую пациентку рука-хулиганка настолько беспокоила, что она даже начала связывать ту перед сном для предотвращения «ночных шалостей»[46].
Конечно, с чисто физической, причинно-следственной точки зрения ничего страшного не происходит. Чужая рука пациента не контролируется чужеродной силой или сверхъестественным духом. На самом деле все движения непослушной конечности полностью контролируются мозгом пациента. Но что-то пошло не так, и он больше этого не осознает, а придумывает ложную гипотезу, что эти движения якобы вызваны некой внешней силой.
Как ни странно, обратная проблема проявляется при другом неврологическом синдроме — анозогнозии при параличе. У многих пациентов после инсульта развивается паралич противоположной половины тела (гемиплегия): инсульт в левом полушарии мозга вызывает паралич правой половины тела и наоборот. Однако с необычной группой пациентов, у которых развивается анозогнозия, начинает твориться нечто странное. Хотя явно парализованы и не могут двигать целой половиной тела, они яростно отрицают, что с ними что-то не так.
В. С. Рамачандран привел разговор врача с одной из таких пациенток, прикованных к постели: у нее была полностью парализована левая сторона тела.
Врач: Миссис FD, вы можете ходить?
FD: Да.
Врач: Вы можете двигать руками?
FD: Да.
Врач: И обе ваши руки одинаково сильны?
FD: Да, конечно.
Затем Рамачандран приводит другой диалог с той же пациенткой.
Врач: Вы можете хлопнуть в ладоши?
FD: Конечно, я могу хлопнуть в ладоши.
Врач: Пожалуйста, хлопните.
Пациентка начала делать «полухлопки» здоровой правой рукой. Она подносила ее к средней линии тела, словно касаясь воображаемой левой руки, а ее настоящая, парализованная левая рука неподвижно лежала на кушетке.
Врач: Вы хлопаете в ладоши?
FD: Да, я хлопаю в ладоши[47].
У людей с анозогнозией проблема, ровно противоположная синдрому чужой руки. В первом случае пациенты всерьез рассматривают гипотезу, что они не контролируют действия, которыми мозг на самом деле способен управлять, а вот пациенты с анозогнозией не менее искренне уверены, что могут контролировать части тела, хотя на самом деле это не так.
Расстройства понимания действий возникают не только при серьезных повреждениях мозга. Ложные представления могут развиться и при психических заболеваниях. Один из самых поразительных примеров — бредовые заблуждения, например, при шизофрении. Во время приступов психоза у людей появляется бред величия: они верят, что могут воздействовать на те аспекты внешнего мира, на которые объективно повлиять не способны никак.
Одна пациентка, британка под псевдонимом Софи, рассказывала психологам, как бред величия заставлял ее верить, будто она может ходить по воде или летать: «Порой я необдуманно пыталась [ходить по воде]. Может быть, где-то она будет неглубокой… но могли попасться и глубокие места, и… такие, из которых будет трудно выбраться… Если бы все было хоть чуть-чуть иначе, все могло закончиться совсем плохо»[48].
Когда Софи рассказала, как прыгала с разных предметов, ожидая, что полетит, психолог, беседовавший с ней, попросил описать самый высокий предмет, с которого она прыгала. Софи глубоко вздохнула, помолчала и ответила: «Не могу точно вспомнить. И не хочу, если вы понимаете, о чем я».
Опыт, переживаемый Софи или людьми с травмами мозга, кажется пугающим именно потому, что слишком сильно отличается от знакомых интуитивных представлений о действиях и самоосознании. Обычно нам кажется, будто представления нашего мозга о том, что мы можем и чего не можем, более или менее точны, но выше мы увидели явные случаи, когда картина мира сильно искажается и мозг выдает весьма странные представления о том, чего люди могут добиться своими действиями, а чего нет.
Очень заманчиво думать, будто подобные необычные случаи — что-то вроде каталога кунсткамеры. Это иллюстрации того, как осознание собственных действий может нарушиться в принципе, но если вам повезет и вы не получите травмы мозга и не переживете приступов психоза, то, как вы наверняка подумаете, гипотезы, которые мозг выдвигает о вас и ваших действиях, будут довольно точными. Но это, возможно, не так, поскольку некоторые искажения чувства контроля влияют на всех нас.
Психологов особенно интригуют так называемые иллюзии контроля. Это чувство, будто мы можем влиять на события, на которые, объективно говоря, никак воздействовать не можем. Например, в 1960-х американский антрополог Джеймс Хенслин наблюдал за поведением нью-йоркских таксистов, которые проигрывали заработанные за день деньги в кости прямо на тротуаре. Исследователь заметил, что, когда таксистам нужно было выбросить большое число, чтобы выиграть, они швыряли кубики на тротуар с силой, а когда требовалось небольшое число, кубики они кидали мягким движением, хотя это никак не влияет на то, что выпадет[49].
Но иллюзорные чувства влияния и контроля распространены далеко за пределами суеверий азартных игроков. Хороший пример — явление «плацебо-кнопок»[50]. Люди, живущие в городах по всему миру, ежедневно взаимодействуют со множеством кнопок, рычажков, поворотных дисков и клавиш, например, чтобы переключить светофор на пешеходном переходе, вызвать лифт или изменить температуру в офисе. Но зачастую они вообще ничего не делают: в больших городах многие кнопки, переключающие светофоры, заменили автоматизированными таймерами, а «плацебо-термостаты» в офисе не меняют централизованно запрограммированную температуру. Но если нам холодно или мы хотим, чтобы светофор поскорее переключился, миллионы из нас все равно нажимают плацебо-кнопки и получают ощущение, будто меняют мир вокруг, хотя на самом деле не происходит ничего.
Такие же иллюзии наблюдаются и в контролируемых психологических экспериментах. Одна из особо влиятельных парадигм была разработана Лорен Эллой и Лин Абрамсон из Пенсильванского университета. Ученые давали участникам простейший аппарат — кнопку, подключенную к лампочке. Задача была элементарно проста: нажимать кнопку так часто, как хочется, и оценить, насколько это влияет на мигание лампочки. Результат, полученный авторами, поразителен: здоровые участники (те, которые не сообщили о психическом заболевании) всегда переоценивали уровень контроля — они считали, что могут управлять миганием лампочки, хотя кнопка к ней даже не была подсоединена[51].
Подобные наблюдения заставляют некоторых психологов считать, будто матушка-природа жестко запрограммировала нас на манию величия. Согласно их теориям, люди на самом деле не прислушиваются к тому, что мир говорит им о причинно-следственных связях, а уверены, что их действия всегда могут что-то изменить. Эту идею подтверждают, в частности, исследования эволюционной симуляции, в которых выдвигаются предположения, что могло происходить в далеком прошлом и каким существам отдавал бы предпочтение естественный отбор. Подобные работы выявляют «селекционное преимущество» у существ с грандиозной верой в свои способности по сравнению с теми, которые более реалистично смотрят на возможности контролировать разные события[52]. В этой картине мира мы все — потомки тех отважных приматов, которые настраивали себя: победи в той драке, убеги от того хищника, соблазни ту самку (или того самца), — и в конце концов выжили, дали потомство и передали эту склонность нам.
Эту теорию дополняет другая: подобные нереалистичные убеждения запрограммированы в нашей голове для того, чтобы мы не сошли с ума. Хотя в окружающем мире полно того, чем мы не можем управлять, чувство контроля над ситуацией — хотя бы иллюзорное — лежит в основе здоровой мотивации и самооценки[53]. По крайней мере, нам так объясняют. И эта идея тоже подкрепляется наблюдениями: известно, что иллюзии контроля ослаблены или вовсе отсутствуют у людей с депрессией; Эллой и Абрамсон пишут, что эти люди «печальнее, но мудрее». Депрессия словно сбрасывает с наших глаз шоры, и мы впервые ясно видим, насколько на самом деле бессильны. Для таких людей пребывать в депрессии — значит быть реалистами, а быть здоровыми — погрязнуть в заблуждении.
Эти идеи часто обсуждаются психологами и нейробиологами. Мысль о том, что мы предрасположены к позитивным заблуждениям о себе и своих способностях влиять на мир, соблазнительна. Но, пусть на первый взгляд она таковой и выглядит, я считаю, что она не совсем верна. Более того, по моему мнению, иллюзии контроля, которые наблюдаются в лаборатории и в реальной жизни, — неизбежные последствия процесса, который мозг использует, чтобы строить гипотезы о том, что поддается контролю, а что нет.
Важный источник данных, которые мозг использует для формирования гипотез, связанных с контролем, — замеченные нами корреляции между собой и окружающим миром. Как я уже говорил, каждое ваше действие подобно мини-эксперименту, за результатом которого следит мозг. Вы нажимаете на выключатель и смотрите, загорится ли свет. Рассказываете анекдот и наблюдаете, улыбнется ли кто-нибудь. Отслеживая корреляции между действиями и результатами, ваш мозг собирает данные: какие события поддаются вашему контролю и что вы можете сделать, чтобы их формировать.
Но тут есть одна проблема: как гласит старая мудрость, корреляция — еще не причинно-следственная связь. В сложных системах, где на любой исход влияют сразу несколько причин, вы вполне можете столкнуться с совершенно случайными совпадениями между тем, что происходит в мире, и вашими действиями, даже если вы на самом деле ничего не контролируете.
Представьте, что вы мэр Лондона и хотите бороться с жестокими преступлениями. Вы что-то меняете в работе городской полиции, а потом следите, снижается количество убийств или повышается. Или даже представьте, что вы премьер-министр Великобритании и хотите оживить экономику. Вы меняете что-то в системе налогообложения — поднимаете одни сборы, снижаете другие — и следите, повышается ВВП страны или понижается. Или вы новый глава крупной компании, которого наняли, чтобы изменить структуру рабочей силы или выйти на новые рынки, и вы тщательно следите за курсом акций.
Во всех этих случаях кажется, что вполне рационально интерпретировать любые изменения результатов как следствие действий, предпринятых мэром, премьер-министром или директором. Если преступность снизилась, мэр может быть избран на новый срок, а если экономика упала, то премьер-министра могут и не переизбрать. CEO, при котором курс акций пошел вниз, скорее всего, довольно быстро станет безработным.
Ряд исследований, однако, показывает, что возлагать подобную ответственность на руководителей несправедливо. Некоторые политологи, внимательно изучив данные, приходят к выводу, что влияние отдельных лидеров на важные для них результаты порой ничтожно[54]. Мэры не могут на самом деле воздействовать на уровень преступности, политики — обуздать экономику, CEO не оказывают заметного влияния на финансовые успехи компании. Анализ показывает, что если всех лидеров просто перетасовать, ничего не изменится.
(Кстати, бессильны на самом деле не все. Например, аналогичные по методам исследования показывают, что деятельность спортивных тренеров очень серьезно влияет на успехи их команд в сезоне. И если вы хотите вложить свою энергию в область, где действительно можете что-то изменить, вам стоит идти не в политику или бизнес, а, например, в бейсбол.)
Но даже если политологи правы, а политики и главы компаний действительно не имеют возможности контролировать преступность, экономический рост или курс акций, они все равно порой вполне логично считают, что их действия что-то меняют. Не нужна болезненная мания величия, чтобы думать, будто изменение правил работы полиции может повлиять на количество убийств, а изменения в налогообложении — на ВВП страны. В данных случаях среда, которую вы пытаетесь контролировать, — сложнейшее слияние ряда факторов, многие из которых скрыты. Изменения системы налогообложения способны изменить ВВП Великобритании, но экономический рост, вполне возможно, скорее связан с перепадами мировых цен на нефть, воздействием конфликтов в далеких странах на мировые торговые пути, падением урожая в другом полушарии, которое вызвано изменениями климата. Если вы политик и пытаетесь контролировать экономику, эти и многие другие факторы будут прятаться в тени и влиять на показатели роста, но вы, скорее всего, сможете видеть только действия, которые предпринимаете вы сами, и результаты, которые, как вам кажется, вызваны ими. Если что-то меняется — к лучшему или к худшему, — вы, естественно, решите, будто именно вы что-то изменили. Вы не можете видеть скрытых причин, поскольку они скрыты.
Примерно то же самое, пусть и с поправкой на масштабы, происходит, когда вы пытаетесь ориентироваться в окружающем мире. Вы и ваш мозг тоже впутаны в хитросплетения бесчисленных причин и следствий. Есть то, на что вы в самом деле можете повлиять своими действиями, но есть и много факторов, которые вы просто не можете видеть. И с этой ограниченной обзорной точки ученый, запертый в вашем черепе, вынужден строить гипотезы о том, что вы способны контролировать, а что нет. Если другие причины остаются скрытыми, то, вполне возможно, мозг выдвинет гипотезу, которая на самом деле будет для него самой разумной: что ваши действия контролируют мир вокруг, даже если те корреляции, которые вы вроде бы видите, — просто случайные совпадения.
Вместе с моими коллегами Карлом Бансом и Клэр Пресс я задался вопросом: может ли подобная чувствительность к случайным корреляциям объяснить, откуда берутся иллюзии контроля? Мы провели в лаборатории несколько экспериментов, проверяя, не могут ли эти иллюзии контроля на самом деле быть отражением рациональных гипотез, выдвинутых мозгом, который столкнулся с причудами и превратностями случайных событий[55].
Нет, мы не просили добровольцев стать директорами компаний из списка Fortune 500 или снизить преступность в крупном городе. Мы сосредоточились на чем-то намного меньшем — белой точке, перемещающейся по компьютерному экрану. Мы попросили участников двигать пальцами по сенсорной панели и наблюдать за передвижениями точки. Иногда мы позволяли ей двигаться так, как приказывали руки участников, порой заставляли ее перемещаться по заранее запрограммированной траектории. Участники должны были всего лишь сказать нам, когда, по их мнению, они могут контролировать точку, а когда нет.
В такой обстановке людям обычно удавалось отличать контроль от его отсутствия, но иллюзии наблюдались постоянно. Люди часто считали, что своими действиями контролируют траекторию точки, хотя на самом деле не имели на нее никакого влияния.
Впрочем, нас куда больше заинтриговало то, что эти иллюзии контроля были не случайными. Оказалось, люди начинали ошибочно считать, будто контролируют точку, когда замечали совершенно случайную корреляцию между своими действиями и ее поведением.
Проведя симуляцию того, что может происходить в мозге людей, когда они принимают эти решения, мы обнаружили, что чувствительности к случайным совпадениям оказалось вполне достаточно, чтобы объяснить, откуда берутся такие иллюзии. Проще говоря, у людей не обязательно возникает иллюзия контроля потому, что в них запрограммирована инстинктивная мания величия и они склонны в целом преувеличивать уровень своего контроля над окружающим миром, — нет, они могут быть вполне рациональны. Они чувствуют, что контролируют неконтролируемое, поскольку все выглядит, словно так оно и есть. Выдвинутая мозгом гипотеза объективно неверна — он на самом деле не управляет движением точки, — но эта гипотеза идеально соответствует входящим данным, поэтому ученый, запертый в вашем черепе, с радостью ее поддерживает.
Ученые не могут просто заглянуть «под капот» реальности. Они способны только проводить эксперименты, измерять и выдвигать гипотезы, которые как-то объясняют собранные данные. Так же работает и ваш мозг: он не может заглянуть «под капот» реальности и увидеть все нити причинно-следственных связей, скрытые из виду. Только предложить объяснение, соответствующее всем наблюдаемым фактам. Но, как и в научной работе, он может дать объяснение, которое соответствует абсолютно всем наблюдаемым в данный момент фактам и при этом окажется неправ.
Поняв, что видим причинно-следственные связи не полностью, а сквозь призму конкретной гипотезы, мы сможем заметить, как наши чувства причинности и контроля могут быть ужасным, постыднейшим образом искажены.
В начале 1990-х Дженис Бойнтон работала речевым и языковым терапевтом у детей с особыми потребностями[56]. Одной из ее пациенток была 16-летняя Бетси Уитон. У девушки имелись серьезные задержки в развитии, из-за которых она осталась по сути бессловесной и не могла общаться с окружающими.
Один из коллег предложил Бойнтон попробовать новую революционную методику — облегченную коммуникацию с неговорящими людьми[57]. Идея состояла в следующем: неговорящие люди, возможно, обладают «скрытой грамотностью», которая только и ждет выхода на свободу. И с правильной поддержкой их безмолвные голоса можно высвободить.
На сеансе облегченной коммуникации к «ученику» приставляют «фасилитатора», направляющего взаимодействие с клавиатурой или другим оборудованием, которое помогает преодолеть затруднения с устной речью и мелкой моторикой. При поддержке фасилитатора ученик способен использовать аппаратуру, чтобы выразить мысли и чувства, которые иначе остались бы неуслышанными.
Иногда результаты выглядели как чудо. На мастер-классах Бойнтон видела потрясающие тексты, написанные учениками на сеансах облегченной коммуникации. Один мальчик, который до терапии не говорил, начал писать сложные стихи. В его случае — и во многих других — все выглядело так, словно терапия выпустила на свободу пытливые умы, запертые за бесполезными ртами.
Бойнтон решила, что стоит попробовать. Она прошла курсы фасилитаторов в Университете Мэна и вернулась на работу с большим желанием узнать, поможет ли пациентке эта методика свободно выразить мысли.
Сеансы начались с того, что Бойнтон задавала Бетси вопросы, а потом поддерживала ее руку, когда девушка показывала на символы на клавиатуре, чтобы написать ответ. Сначала все выглядело многообещающе. Бетси начала знаками показывать «да» и «нет», а потом научилась даже писать по несколько коротких связных предложений.
Со временем общение стало еще более гладким. Бетси показывала на клавиатуру, чтобы выразить свое мнение, рассказывать истории и даже демонстрировать зарождающееся чувство юмора. Результаты оказались невероятными. Казалось, что с помощью облегченной коммуникации Бетси наконец научилась делиться мыслями с Бойнтон и окружающими.
Но затем, по мере продвижения терапии, на свет божий вдруг вылезло нечто ужасное. На одном сеансе — уже в начале Бетси была необычно взволнована — на странице начали появляться сообщения, из-за которых Бойнтон всерьез забеспокоилась, что девушке небезопасно оставаться дома. Она боялась, что та подвергается насилию.
Бойнтон посовещалась с коллегами и подняла тревогу, затем информацию передали полиции и социальным службам. Чтобы обеспечить безопасность девушки, власти обязаны были рассмотреть эти подозрения всерьез. Через несколько дней полиция допросила Бетси в том же кабинете для терапии, где обычно проходили занятия. Полицейский задал ей ряд открытых вопросов, чтобы составить примерное представление, что происходит дома. Конечно, фасилитатором на допросе была Бойнтон.
Казалось, что подтвердились худшие опасения. В ходе допроса Бетси начала во всех подробностях описывать сексуальное насилие, которому ее подвергал отец. Власти тут же начали действовать. Бетси и ее брата отобрали у родителей и поместили в приемные семьи. Против отца и матери выдвинули обвинения.
Случай этот не уникален. Были и несколько других шокирующих уголовных дел, когда уязвимые молодые люди, впервые в жизни обретшие голос благодаря облегченной коммуникации, дали показания о насилии, которому подвергались за закрытыми дверьми. На основании этих показаний детей забирали из семей, а обвиняемым давали тюремные сроки.
Но тут есть одна серьезная проблема. Показания, полученные в рамках облегченной коммуникации, сами по себе иллюзорны. Слова в этих графических заявлениях пишут не дети. Обвинения на самом деле бессознательно выдвигает благонамеренный фасилитатор, управляющий детской рукой. В случаях вроде тех, что произошел с Бетси, никакого насилия на самом деле не было. Все, что рассказала девушка, в том числе и ложные обвинения в сексуальном насилии, оказалось фикцией, которую, сам того не желая, выдумал фасилитатор.
Во время сеансов фасилитаторы вроде Бойнтон искренне считали, что сообщения набирает ученик. Но тщательные проверки убедительно показали, что управляет рукой — и пишет сообщения — сам специалист.
Например, в одном эксперименте психологи показывают картинку ученику и фасилитатору, а потом просят ученика набрать на клавиатуре, что он увидел. Однако с помощью хитрого трюка ученые могут показывать ученику и фасилитатору разные изображения: например, один увидит банан, а другой — ботинок. Так ученые определяют, соответствует ли письменное сообщение тому, что наблюдал ученик, или тому, что видел фасилитатор.
После «озвучивания» обвинений против родителей Бетси такому тестированию подверглась и Бойнтон. Никаких других улик против Уитонов не было, и следователи пригласили психологов, чтобы проверить, действительно ли показаниям, взятым с помощью фасилитатора, можно доверять. И тест с картинками во всех случаях показал, что ответ, написанный на странице, совпал с изображением, которое видела Бойнтон, а не Бетси. Это было возможно только в случае, если первоисточником всех сообщений был разум специалиста, а не девушки.
Тесты убедили Бойнтон в том, что, хотя этого и не чувствовала, именно она на самом деле управляла рукой Бетси. Она поняла, что невероятный прогресс девушки и ее невероятные обвинения именно что невероятны.
Обвинения против Уитонов были сняты, детей вернули домой. Но, хотя родителей полностью оправдали, по их родному городку все равно бродили ужасные слухи. Осадочек, как говорится, остался.
Сейчас облегченная коммуникация полностью дискредитирована научным истеблишментом. В свете историй вроде «дела Бетси» Американская психологическая ассоциация выпустила специальную резолюцию, в которой объявила: все имеющиеся научные данные приводят к выводу, что мысли и чувства, «раскрытые» фасилитаторами, — выдумки, неосознанно или бессознательно создаваемые самими специалистами. Любые показания, взятые с помощью этой методики, должны по умолчанию считаться ненадежными, пока не будет доказано обратное.
Но, хотя ученые и опровергли методику, случаи вроде «дела Бетси» все равно вызывают пугающий вопрос: как умные, добросовестные профессионалы вроде Дженис Бойнтон могли пасть жертвой этого ложного опыта? Как наш ум может обманывать нас настолько, что мы пишем сообщение чужой рукой, но при этом уверены в том, что именно чужая рука двигает нашу? Или, как выразилась сама Бойнтон: «Как это могло произойти? Как мои действия причинили такую боль и разрушения?.. Как я могла не понимать, что это я двигаю рукой ребенка?»
Если предположить, что ваш мозг — запертый внутри черепа ученый, выдумывающий теории о причинно-следственных связях, то на вопрос «Как?» вполне можно ответить. Главная проблема мозга состоит в том, что он впутан в сложнейшую паутину причин и следствий, но факторы, которые вы не можете контролировать, чаще всего недоступны для прямого наблюдения. Это значит, что ваша интерпретация ваших же действий может радикально измениться в зависимости от того, во что вы верите изначально.
Новые доказательства этой идеи удалось найти в лаборатории, где мы с коллегами обнаружили, что можем манипулировать чувством контроля людей, меняя их априорные представления о причинах и следствиях[58].
Сами эксперименты довольно просты. Участники выполняют ту же задачу, что была описана выше: оценивают влияние своих действий на передвижение точки, которое они могут контролировать, а могут и не контролировать. Исходя из этих оценок мы делаем вывод, склонны ли участники к чувству пассивности или величия, а также можем узнать, насколько точно они отличают настоящее влияние от его отсутствия.
Но мы внесли в новые эксперименты одно ключевое изменение: мы манипулировали ожиданиями участников. Каждому из них на разных стадиях эксперимента говорили либо о том, что двигающейся точкой, скорее всего, управляют они сами, либо что ею, скорее всего, управляет компьютер (и эти ожидания в ходе эксперимента — так уж вышло — тоже сбывались).
Это позволило нам узнать, что происходит с чувством контроля участников, когда они рассматривают разные гипотезы: они активные участники событий, контролирующие ситуацию, или события управляются внешней силой.
Наше ключевое открытие состояло в том, что, внедряя в умы участников эксперимента различные гипотезы, мы меняли их чувствительность к признакам причинно-следственной связи. Когда люди ожидают, что будут контролировать ситуацию, они становятся чувствительнее к корреляциям между действием и результатом — им лучше удается определять реально существующую связь между своим поведением и окружающим миром. Но эта повышенная чувствительность приводит к тому, что даже сравнительно слабые корреляции способны вызвать ощущение влиятельности, а это приводит к преувеличенным иллюзиям контроля. Если вы уже верите, что ваши действия стали причиной изменений, происходящих вокруг вас, то именно это вы и почувствуете.
Обратная сторона этого эффекта в том, что, если вы верите, будто ваши действия не становятся причиной событий, происходящих вокруг вас, это снижает чувствительность к тем же сигналам. Когда мы изначально верим, что среда вокруг нас формируется внешними силами, которые мы не контролируем, мы становимся менее чувствительными к связи между окружающей средой и нашими действиями. Точно такие же корреляции между нашими действиями и изменениями в мире уже не вызывают чувства, будто именно мы — причина происходящего. Соответственно, ожидание бессилия тоже вызывает иллюзию — пассивности, из-за которой мы не ощущаем контроля над результатами, которых на самом деле добились своими действиями.
Если эту идею перенести из лаборатории в реальный мир, постепенно начнет формироваться картина того, как иллюзии пассивности могли сформировать странный и необычный опыт, описываемый Дженис Бойнтон и другими фасилитаторами. У Бойнтон, скорее всего, было целое созвездие априорных мнений и ожиданий, намного более богатых и глубоких, чем те примитивные, что мы внушаем добровольцам в лаборатории. Достойные доверия, надежные люди — психологи, преподаватели университетов! — говорили ей, что облеченная коммуникация — эффективный, действенный метод. Думать, что это правда, было вполне разумно. Более того, фасилитаторы, скорее всего, оказались особенно чувствительны к внутреннему миру детей и подростков, с которыми работали; они ожидали, что в умах их подопечных прячутся глубокие мысли и чувства, которые те отчаянно стремятся выразить, если им дадут возможность.
Фасилитаторов вроде Бойнтон не стоит считать излишне наивными или впечатлительными. Ожидания, что терапия сработает, для них были вполне рациональны — а значит, не менее рационально было и ожидать, что, если ребенка вроде Бетси Уитон правильно обучить и подтолкнуть в нужном направлении, он обязательно обретет свой молчавший до этого голос. Если конкретно, то эти убеждения породили ожидания, что во время сеансов терапии руки Бетси начнут двигаться сами и, соответственно, действия Бойнтон никак не повлияют на слова, появляющиеся на странице. Она ожидала от себя пассивности.
Если эксперименты, которые проводим мы с коллегами, дают верные результаты, то ожидание пассивности будет влиять на эксперименты, которые проводит мозг. Искренняя вера в то, что неговорящий ученик контролирует ситуацию, отключает у людей чувствительность, не позволяя им заметить, что именно они двигают его рукой. Фасилитатор порой искренне считает, что движениями руководит ученик, но такая иллюзия пассивности мало чем отличается от чувства, которое мы испытываем, когда двигаем пальцами по доске уиджа[59]. Вы чувствуете, словно вас ведет внешняя сила, но на самом деле двигаетесь самостоятельно.
Подобные мысли порождают важный вопрос. Если ваше чувство контроля (или отсутствия такового) над окружающим миром во многом определяется гипотезами, которые вы формируете о самих себе и вашей способности быть «причинно-следственным агентом», откуда эти гипотезы берутся? В наших искусственных экспериментах мы открыто говорим участникам, какие у них должны быть ожидания (будут они контролировать ситуацию или нет), но неужели так все работает и в реальной жизни?
Я обсудил эту тему со своим соавтором Крисом Фритом. Крис — один из самых уважаемых нейробиологов современности, особенно знаменит своими работами, посвященными психологическим и нейронным механизмам, которые лежат в основе действий и осознанности, и тому, как эти процессы «ломаются» при болезнях вроде шизофрении. Хотя Крис ушел с профессорской должности в Университетском колледже Лондона еще до того, как я с ним познакомился, он по-прежнему работает в своем кабинете в лондонском Сенат-Хаусе, — который, к счастью, находится буквально за углом от моего.
Идея свободы воли была вечной проблемой для ученых, которые пытались объяснить работу разума и мозга в механистических терминах. Если люди живут во «Вселенной — часовом механизме», которая контролируется законами физики и в которой у всего происходящего есть некая физическая причина, как можно говорить, что хоть кто-то контролирует свои действия? Если мой палец нажимает на курок, я могу сказать, что «я» выстрелил из пистолета. Но я с таким же успехом могу заявить, что движение моего пальца вызвано электрохимической активностью в мозге, которая, в свою очередь, вызвана физико-химическими реакциями в моей голове, случившимися миллисекунды, минуты, часы, дни, годы назад.
А все физические события в моем мозге — это, в свою очередь, следствия физических процессов, происходивших задолго до моего рождения. У меня бы вообще не было мозга, если бы один сперматозоид когда-то в нужный момент не попал в яйцеклетку. В теории мы можем проследить абсолютно всю цепочку физических событий, которая заканчивается определенным действием, вплоть до Большого взрыва. Если вся материя во Вселенной следует детерминистским законам, физический акт нажатия моего пальца на курок был предопределен в момент зарождения времени. В каком же смысле можно говорить, что выстрел был моим выбором?
Философы и ученые до сих пор бьются над этим вопросом (спойлер: четкого ответа так никто и не дал). Но сочинения Криса предлагают очень интересную точку зрения на проблему. По его мнению, идея свободы воли — необходимый ингредиент нормального функционирования человеческих обществ безотносительно того, существует ли настоящая свобода воли в метафизическом смысле[60]. Общество раздает похвалы за добродетельные действия и наказания за порочные, даже если, строго говоря, свобода воли — это иллюзия и ни святой, ни грешник на самом деле свое поведение по-настоящему не контролируют. Однажды, может быть, родится умный философ, которому удастся раз и навсегда доказать, что свободы воли не существует, но даже если он это сделает, с этой иллюзией человеческое общество ни за что расстаться не захочет.
В самом широком смысле я считал, будто новаторская идея Криса состоит в том, что люди приобретают веру в свои «причинно-следственные» силы, усваивая то, что говорит им общество. Но Крис скромно ответил, что эта идея намного старше. Ее зарождение можно отследить по меньшей мере до трудов древнегреческого философа Эпикура. Он утверждал, что мы наследуем чувство ответственности из культуры, в которой обитаем[61]. Дети посредством наград и наказаний от старших учатся понимать, что другие ждут от них умения контролировать свои действия. Этим ожиданием «контроля по умолчанию» пропитаны и все истории, что мы рассказываем друг другу о том, кто и за что несет ответственность. Например, отговорка «Я же не нарочно!» может сработать, только если ваш собеседник считает, что большая часть ваших действий все же находится под вашим сознательным контролем (вы выполняете их «нарочно»).
Но теории действий и результатов, причин и следствий, которые мы усваиваем от общества, могут иметь куда больше нюансов, чем простые императивы «будьте ответственны». Бывают и моменты, когда общественные и культурные силы заставляют нас чувствовать, что мы в меньшей степени контролируем свои действия — например, когда выполняем чужие приказы.
Отчасти послушание — штука простая. Когда вы «решаете» заплатить налоги или пристегнуться, сев в машину, вы преклоняетесь перед диктатом государства, а не принимаете решение сами. Похожая, но чуть менее очевидная ситуация возникает, когда вы остаетесь допоздна в офисе по приказу руководителя или соглашаетесь встретиться с властным родственником в неудобное время и в неудобном месте — тогда вы тоже не свободны в своем выборе. Вы просто следуете приказам людей, которые имеют над вами какую-то власть.
Впрочем, психологи, изучающие послушание, обычно интересуются куда более мрачными вещами. Например, немалая часть серьезных размышлений о психологии послушания и власти была вдохновлена ужасами Холокоста.
В 1961 году весь мир следил за судом над Адольфом Эйхманом[62]. Тот был нацистом, одним из главных архитекторов Холокоста. После падения Третьего рейха он бежал в Аргентину, но был пойман и увезен в Иерусалим, где предстал перед судом за преступления против еврейского народа.
На суде Эйхман выдвинул печально знаменитый аргумент в свою защиту — что он лишь следовал приказам. Он пытался изобразить «ординарца», бессловесный инструмент режима. Его объяснения мотивов и оправдания своих действий не сочились ненавистью или жестокостью: он был просто человеком, который подчинялся указаниям своих начальников и законам своей страны. Философ Ханна Арендт, освещавшая процесс для газеты The New Yorker, назвала это «банальностью зла». Пожалуй, не стоит удивляться, что линия защиты, избранная Эйхманом, судей не убедила. Его признали виновным и повесили.
Однако выдвинутая Арендт идея, что насилие может быть «банальным», продолжила жить своей жизнью. Примерно в одно время с судом над Эйхманом банальная природа человеческой жестокости была в очередной раз подчеркнута американскими психологами, в том числе скандально известными экспериментами Стэнли Милгрэма. В его исследованиях совершенно обычным людям, случайно выбранным на улицах Коннектикута, предлагали бить током незнакомцев[63]. К изумлению самих ученых — и тех, кто затем читал отчеты Милгрэма об экспериментах, — среднестатистические американцы оказались на удивление послушными. Все участники, получив соответствующий приказ, дошли как минимум до напряжения 300 вольт, а более половины дали разряд в 450 вольт (который на круговой шкале машины был подписан как «Опасно: жестокий удар током»)[64].
Работы Милгрэма, проведенные в 1960-х, до сих пор остаются влиятельными, поскольку на первый взгляд кажется, что они показывают нам нечто страшное: как легко заставить обычных во всех смыслах людей причинить боль другим. При этом подобные эксперименты не объясняют, как такие действия становятся возможными и как принуждение влияет на чувства ответственности и контроля.
Идея, к которой я периодически возвращаюсь в этой главе, такова: отслеживание причин и последствий ваших действий — не такой уж простой процесс. Мы переживаем наши действия и оцениваем свою самостоятельность сквозь призму лучшей доступной нам гипотезы. Теории, которая говорит нам, что мы в состоянии контролировать, а чем управляют внешние силы. Если эта идея верна, мы можем лишиться чувства ответственности за действия, которые нам приказывают совершить, — именно поскольку считаем, что мы сами уже не их причина.
Эксперименты Милгрэма проводились в смутную эпоху, еще до того, как психологические исследования стали проходить предварительную тщательную проверку комитетов по этике. Но в последнее время ученые, вдохновленные примером Милгрэма, объединили его методы с инструментами современной нейробиологии, чтобы разобраться, что происходит в нашем мозге, когда мы считаем, будто всего лишь следуем приказам.
Одни из самых интригующих работ по данному вопросу принадлежат когнитивному нейробиологу Эмили Каспар. В одной из версий ее эксперимента два не знакомых друг с другом добровольца (настоящих) заходят в психологическую лабораторию, и им случайно назначают роли «агента» и «жертвы» (чтобы все было честно, в середине эксперимента участники меняются ролями)[65]. Им говорят, что они будут участвовать в игре, минимальный приз в которой составляет 15 фунтов стерлингов. Деньги лежат в банке. Но агент может увеличить свой выигрыш, ударив током жертву. Это неприятно, но, в отличие от исследований Милгрэма, участники эксперимента Каспар не считают, что калечат или убивают человека, сидящего перед ними. Однако каждый раз, когда «агент» нажимает кнопку, звучит предупреждающий звуковой сигнал, «жертва» получает удар током, а к призу добавляется небольшая сумма.
Что еще важнее, в эксперименте Каспар тесно переплетены свобода и принуждение. Порой «агент» волен поступать как ему захочется: только он решает, бить током жертву или нет. А в других версиях «агент» не имеет возможности принимать решения — ему говорят, что он должен исполнять любые указания экспериментатора. Если ему приказали нажать кнопку «Ударить током», он должен это сделать независимо от того, хочет он того или нет.
В этом эксперименте — как и в реальной жизни — принудительные инструкции не меняют причинно-следственных связей между действием и результатом. Независимо от того, нажимает «агент» кнопку по приказу или по собственной воле, именно движение его пальца причиняет боль другому человеку. Но в этих тщательно контролируемых условиях становится возможно точнее измерить, как принудительные приказы изменяют наше субъективное ощущение контроля.
Одна из возможных точек зрения — интригующая иллюзия восприятия, известная как «привязывание произвольности». Когда мы совершаем произвольное действие и оно дает результат, наше восприятие времени искажается. Начало действия и его результат сближаются во времени. Например, если вы нажмете клавишу церковного органа, нота прозвучит после небольшой задержки (воздуху требуется время, чтобы пройти по трубам органа). Хотя задержка объективно существует, у людей все равно создается субъективное впечатление, будто нажатие клавиши и звучание ноты находятся ближе друг к другу во времени, чем на самом деле. И, что важно, субъективного сближения во времени обычно не происходит, если точно такие же события происходят под воздействием внешних сил, а мы лишь пассивно наблюдаем. Если другой человек или машина вызовут непроизвольное нажатие вашим пальцем на клавишу, иллюзия исчезает.
Каспар обнаружила, что принудительные инструкции нарушают иллюзию привязывания произвольности. Хотя болезненный удар током все равно вызывала рука участника, а не некая внешняя сила, «агенты» чувствовали меньший эффект, если действовали и получали результат по приказу. Один из возможных способов истолковать это открытие таков: когда вам говорят, что делать, это разрушает субъективное ощущение, что именно ваши действия стали причиной произошедшего. Возможно, именно этим объясняется постепенное исчезновение чувства ответственности.
Тот же эксперимент может показать, что происходит внутри нашего мозга, когда нас заставляют что-то делать. Для этого на «агента» надевают шапочку с электродами, которые измеряют электрическую активность мозга, когда тот совершает действие и видит его последствия.
Здесь исследователей особенно интересуют мозговые волны N1 — компонент нейронной активности, генерируемый, когда «агент» слышит предупреждающий сигнал, которым сопровождается удар током, получаемый его партнером. Эти волны исходят от сенсорных участков мозга, и с их помощью можно косвенно измерить, с какой чувствительностью мы обрабатываем события во внешнем мире. Усиление или ослабление этих волн во время действия можно, соответственно, считать мерой внимательности, с которой мы наблюдаем за результатами наших действий.
Каспар и ее коллеги обнаружили, что принуждение перенастраивает эту часть процесса обработки сенсорно-моторной информации в мозге. Когда «агент» сам решал нанести удар током, волны усиливались, словно он тщательно следил за последствиями своих действий. Но если ему приказывали совершить то же действие, нейронные волны, вызванные результатом, не усиливались, как обычно. Мозг вместо этого выдавал нейронную сигнатуру, которая обычно наблюдается, когда люди видят событие, которое на самом деле не было результатом их действий, а вызвано некой внешней силой. Одна из возможных интерпретаций такова: когда мы «следуем приказам», мозг воспринимает события так, будто они вызваны какой-то другой причиной.
Результаты, полученные Каспар и ее коллегами, убедительны и дают нам определенное представление о том, что происходит в нашем мозге, когда мы подчиняемся. Сами по себе эти результаты не говорят нам, почему наше ощущение контроля меняется, но если их объединить с идеями, которые мы уже обсуждали выше, можно составить более-менее складную картину.
Ранее мы видели, как гипотезы о том, что мы можем контролировать, а что нет, сильно влияют на то, как мозг конструирует ощущение свободы воли. Мы с большей вероятностью почувствуем, что контролируем происходящее, если заранее верим, будто становимся причиной изменений вокруг. И наоборот: если мы перестаем верить, что наши действия могут что-то изменить, ожидания создают ложное чувство пассивности и мы не понимаем, что контролируем свои же действия.
На данные, полученные Каспар, можно взглянуть и через эту линзу. Представления о том, за что мы несем ответственность, противопоставленные тому, что нам приказывают (или принуждают) делать, могут формировать ожидания, что мы либо будем, либо не будем контролировать ситуацию. Сама Каспар и ее коллеги не совершили этого логического скачка. Но если считать, что чувство свободы воли или пассивности зависит от наших априорных верований и воззрений, то вполне возможно, что принуждение подавляет чувство контроля, поскольку манипулирует теориями, которые рассматривает наш мозг. Мы ожидаем, что после того, как подчинимся приказу, перестанем по-настоящему контролировать последствия своих действий. А после этого мозг составит новую модель, в рамках которой мы увидим, как эти ожидания сбываются.
Если это правда, мы не можем ожидать, что принуждение или приказ руководителя всегда будут подавлять чувство контроля или ответственности. Это чувство зависит от теорий и ожиданий, которыми оперирует мозг конкретного человека, и от того, кем он себя считает: активно действующим лицом или инструментом.
Что интересно, Каспар и ее коллеги нашли хитроумный способ это проверить: они рассмотрели, как принуждение влияет на чувство контроля над ситуацией у военнослужащих, которых специально обучали отдавать приказы или подчиняться им[66].
Каспар и ее команда повторили те же эксперименты, но с участием групп солдат из Королевской военной академии Бельгии. В одной из версий экспериментов, в частности, сравнивались старшие кадеты — будущие офицеры, которые уже прошли часть подготовки, — и рядовые солдаты. Этим военнослужащим с разных уровней армейской иерархии очень по-разному преподносят информацию об ответственности и контроле. Хотя и офицеры-кадеты, и рядовые солдаты пробыли на военной службе примерно одинаковое время, рядовых в основном учили подчиняться приказам вышестоящего руководства, а вот в программе подготовки офицеров подчеркивается, как важно брать ответственность за собственные действия и действия солдат, которыми они командуют.
Ученые подключили солдат к тем же шапочкам с электродами и стали наблюдать, что происходит в их головах, когда они либо по своей воле, либо по приказу причиняли боль другому участнику. Паттерны результатов, полученных от рядовых солдат, напоминали полученные от гражданских лиц в исходных экспериментах. Когда рядовой солдат самостоятельно решал ударить током партнера, у него усиливались волны N1 в мозге, но если он делал это по приказу офицера, волны ослабевали. Как и все мы, солдаты теряли чувствительность к последствиям своих действий, если считали, что на самом деле не контролируют ситуацию.
Но вот паттерн у старших кадетов, которых готовили к офицерским должностям, оказался совсем другим. У этих военных при получении приказа работа мозга не модулировалась. Независимо от того, самостоятельно они решали причинить боль другому человеку или получали приказ это сделать, активность мозга оставалась прежней. Вот один из возможных способов истолковать такие данные: будущие офицеры проявляли повышенную чувствительность к последствиям своих действий — не важно, принимали они решение самостоятельно или лишь выполняли приказы.
Ученые предполагают, что эта разница между солдатами и офицерами вызвана различиями в их подготовке и в установках, которые им внушают. В частности, кадетов-офицеров специально учат развивать и демонстрировать высокий уровень влиятельности, ответственности и самоконтроля, в отличие от солдат.
И это снова возвращает нас в мир ожиданий, к идее, будто наши внутренние модели формируют наше понимание того, что мы способны контролировать, а что нет. И для солдата, и для кадета-офицера объективные факты — действие и его результат — одинаковы. И тот и другой собственным пальцем нажимают кнопку и бьют током другого человека — либо получив приказ, либо нет. Но различные гипотезы, связанные с ответственностью и контролем, могут влиять на то, насколько внимательно мозг следит за последствиями одних и тех же действий. А из-за этого, в свою очередь, разные люди чувствуют разный уровень контроля над одним и тем же событием.
Эти данные сообщают нам кое-что важное. Разница между кадетами-офицерами и рядовыми солдатами показывает нам, что в наших умах не просто изначально запрограммированы некие установки по умолчанию, из-за которых наше чувство контроля растворяется, когда мы выполняем приказы. На самом деле на чувство контроля влияют наши уже существующие теории о самих себе и своих действиях.
Понимать, как это может сделать нас способными причинить боль другому человеку, конечно, важно. Но и полученные знания о принуждении как таковом тоже значимы. Когда нам приказывают что-то сделать в обычной жизни, мы тоже можем чувствовать отчуждение от прямых последствий своих действий. Но такое ощущение появляется не всегда. Чувства пассивности и отчуждения могут быть следствием теорий действия, результатов и причинно-следственных связей, которых придерживается мозг. Но наше нынешнее отношение к своим действиям — всего лишь одна из многих возможных парадигм.
В «Молитве о душевном покое» американского философа и теолога Рейнгольда Нибура проситель молит дать ему «спокойствие, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого». Если эта глава чему-то нас и научила, так это тому, что такую мудрость обрести крайне сложно.
Ваш мозг обнаруживает, что находится в сложном физическом мире, окруженный потоками других бесчисленных сил. В такой ситуации нелегко понять, что вы можете контролировать, а что нет. Так что, подобно ученому, который пытается разобраться в причинно-следственных связях, ваш мозг проводит эксперименты, отслеживает действия, с помощью которых вы вмешиваетесь в окружающий мир, и проверяет, какое воздействие вы можете оказать и что способны формировать и укрощать.
Но ваш мозг не смотрит на результаты этих экспериментов невооруженным глазом. Как и ученый, он интерпретирует эксперименты сквозь призму уже существующей теории. Люди рассматривают свое вмешательство в окружающий мир через фильтр существующих моделей причины и следствия. А теории, выдвигаемые мозгом, во многом определяют, есть ли у вас чувство контроля.
Как мы уже видели, теории мозга о причинно-следственных связях могут вводить нас в заблуждение. Лучшие догадки мозга порой вызывают у нас ложное чувство влияния на неконтролируемое — или не менее пагубное чувство отчуждения от наших действий, заставляющее нас чувствовать себя пассивными и бессильными, хотя на самом деле верно обратное.
Но альтернативы не существует. Вы не можете рассматривать причинность и контроль без фильтрующей линзы существующей теории. Цепи причинно-следственных связей, к которым привязаны мы все, слишком сложны, многие силы остаются незаметными. Наш единственный шанс хоть как-то разобраться в причинах и следствиях — создать ту или иную модель мира и поместить ее в себя. Мы не можем не смотреть сквозь какую-то линзу, и остается лишь надеяться, что она не слишком сильно искажает правду, которую мы пытаемся нащупать.
В этой главе мы видели немало сильнейших искажений субъективного сознания: заблуждения, иллюзии, распад чувства свободы воли, — и все они могут генерироваться ложными представлениями о действиях и результатах. Мы можем считать, что такие искажения сознания создаются особенно «корявыми» фильтрами вроде кривых зеркал в парке развлечений, которые показывают вместо нормального изображения сильно испорченное. В большинстве случаев картина наших действий и их последствий не выглядит так, но даже небольшие искажения могут иметь большое значение и дать нам нереалистичные представления о том, насколько мы можем или не можем влиять на окружающий мир.
Но, возвращаясь к молитве Нибура, — а что нам остается? Должны ли мы смиренно принять, что на самом деле бессильны пред лицом налетающих на нас волн судьбы, — или храбро бороться со стихией и формировать и контролировать то, что мы можем? Представление о мозге как об ученом, разрабатывающем теории, само по себе не дает прямого ответа на эти вопросы. И та и другая теории — что вы либо способны, либо неспособны влиять на ход вещей, — могут выглядеть вполне правдоподобными в зависимости от данных о причинно-следственных связях, собранных мозгом, от ситуации, в которой вы оказались, и конкретного события, которое вы пытаетесь контролировать.
Но, хотя легких ответов мы не дождемся, взгляд на мозг как на ученого, запертого внутри черепа, все же поможет пробиться сквозь туман, окутывающий наше чувство контроля, и дать возможность дополнить и улучшить теории действий и результатов, причин и следствий. Мы должны продолжать экспериментировать.
Возможно, мы неверно воспринимаем свои действия и попытки вмешательства сквозь призму неверной теории. Но, как знают все хорошие ученые, доверие к плохим теориям ослабевает, когда появляется достаточно данных, чтобы поставить их под сомнение. Цепочки причинности, в которые нас встраивает мозг, неточны и неполны. Скорее всего, у нас нет и не будет полностью реалистичного представления о том, чего мы можем и не можем достичь своими действиями, за какие результаты несем ответственность, а за какие нет. Но если мы действительно хотим обрести мудрость, о которой молится Нибур, — ту, которая поможет нам отличить то, что мы можем контролировать, от того, что мы контролировать не можем, — мы должны продолжать тесты, тщательно проверяя каждое звено этих цепей. Нам нужно продолжать эксперименты, чтобы узнать, действительно ли те вещи и события, на которые мы пытаемся повлиять, поддаются нашему контролю — и если да, возможно, мы даже обнаружим силы, которых от себя не ожидали.