Одним холодным декабрьским воскресеньем 2016 года молодой человек по имени Эдгар Мэддисон Уэлч сел в машину возле своего дома в Северной Каролине и доехал до популярной пиццерии в Вашингтоне, округ Колумбия. Он был вооружен автоматом, пистолетом и большим складным ножом.
Уэлч ворвался в Comet Ping Pong — неформальное, почти хипстерское заведение, где посетители развлекались игрой в настольный теннис, пока готовили их пиццу, — и, угрожая оружием, потребовал, чтобы сотрудники освободили группу похищенных детей, которых держат взаперти в подвале ресторана[192]. На глазах перепуганной толпы он выстрелил из автомата в замок большого шкафа, где, как он считал, держали детей.
Если бы Уэлч добился успеха, мы бы сейчас считали его героем. Но в подвале ресторана на самом деле не держали детей. Более того, там и не было подвала.
Уэлч ворвался в пиццерию, потому что поверил в дикую интернет-теорию заговора под названием «Пиццагейт». Она родилась в 2016 году, когда на сайте Wikileaks выложили подборку личных электронных писем Джона Подесты, главы предвыборной кампании Хиллари Клинтон. Люди из «даркнета», перечитывая послания Подесты, утверждали, что нашли в них «улики». Эти анонимы поделились своим «исследованием» с расшифровкой «кода» в электронных письмах, согласно которому несколько политиков из верхушки Демократической партии США заправляли сетью торговли детьми — при содействии и поддержке безобидной пиццерии Comet Ping Pong.
Утверждения находили все более широкую аудиторию в сети — в том числе их прочел и Эдгар Мэддисон Уэлч. Искренне поверив в теорию заговора, считая, что невинные дети в серьезной опасности, он решил взять дело в свои руки. Но почему Уэлч принял это на веру?
Заманчиво, конечно, было бы сказать, что убеждения и поведение Уэлча показывают, будто он в чем-то особенный — у него необычно нестабильная психика, или он невероятно доверчив и именно поэтому искренне поверил в идею, которую ни за что бы не приняли большинство людей в своем уме.
Такое объяснение оказалось бы правдоподобным, если бы люди, подобные Уэлчу, были редкостью. Но, судя по событиям, произошедшим после 2016 года, стоит дважды подумать, прежде чем объявлять людей вроде Уэлча городскими сумасшедшими.
После того как Уэлч поднял стрельбу в Comet Ping Pong, странные нити заговора «Пиццагейт» оказались вплетены в картину еще более крупного и странного движения: QAnon[193]. Он выходит далеко за рамки безумных заявлений о торговле детьми. Сторонники этого мутировавшего «отростка» утверждают, что некий источник в верхах государственной службы безопасности (известный под кодовым именем Q) публикует зашифрованные сообщения, где говорится, что Американскую республику на самом деле контролирует всемирная группа дьяволопоклонников-педофилов.
Но и это не все. Те же сообщения от Q якобы еще и «доказывают», что президент Дональд Трамп неустанно трудится, чтобы разгромить этот тайный заговор и избавить американское правительство и общество от его мертвой хватки. Ярые сторонники QAnon верят, что в свой первый президентский срок он разработал план ареста и казни ключевых заговорщиков и их коллаборантов из «глубинного государства» — в том числе политиков из Демократической партии, знаменитостей и видных бизнесменов. Этот запланированный удар часто называют «бурей». И конспирологи считают, что, видя ее на горизонте, заговорщики делают все возможное, чтобы разрушить планы президента Трампа.
Если вы никогда раньше не слышали о QAnon, то наверняка можете подумать, что никто в принципе не может отнестись к такой нелепой теории серьезно. Вы решите, что люди, которые пишут об этом и делятся мемами, изображающими Трампа как мессию — убийцу педофилов, просто имеют очень извращенное чувство юмора (или им больше нечем заняться). Но в 2021 году QAnon вышел со страниц онлайн-форумов в реальный мир.
6 января 2021 года, вскоре после президентских выборов в США, американские законодатели собрались, чтобы формально подтвердить победу Джо Байдена над действующим президентом Трампом. Последний же призвал своих сторонников пойти маршем на Капитолий, чтобы «остановить кражу» — не дать Байдену забрать себе победу на выборах, которая на самом деле принадлежит ему. На призыв ответила многотысячная толпа. То, что началось как протестный марш, переросло в мятеж[194].
Люди из толпы дрались с полицейскими, охранявшими Капитолий, и даже ворвались в здания Конгресса, откуда пришлось спешно эвакуировать политиков. Десятки людей получили ранения. Одного бунтовщика застрелила полиция. Но, по некоторым признакам, все могло закончиться куда большим кровопролитием. Позже появилась информация, что возле правительственных зданий были заложены самодельные бомбы, а некоторые бунтовщики готовили бутылки с зажигательной смесью, которые, к счастью, ни в кого не бросили.
Многие оказались в толпе из-за теории заговора QAnon. Если посмотреть кадры, снятые в тот день, то можно найти группу людей, на которых хорошо заметна иконография движения — от фраз из малоизвестных мемов до более явных признаков. Например, один из тех, кто ворвался в здание сената — и ходил по опустевшим залам, одетый в шкуры и рога, — размахивал флагом, на котором написано: «Меня прислал Q».
Картина неистовой толпы, которая пытается отменить результаты свободных и честных выборов в самой сильной демократической стране мира, по вполне понятным причинам перепугала весь мир. Но на каждого человека вроде Уэлча или захватчиков Капитолия, которые подкрепили свои убеждения реальными действиями, приходится множество людей, мышление которых формируется теориями заговора «втихомолку».
Большой опрос 2021 года, в котором участвовало множество американцев, показал, что 17% опрошенных верят, будто теория заговора QAnon истинна[195]. Примерно такая же доля опрошенных открыто поддержала идею, что правительство тайно контролируется сатанистами — торговцами людьми, и для того, чтобы свергнуть государство, подвергшееся их влиянию, возможно, придется применить насилие. Если это само по себе вас еще не испугало, то знайте: лишь треть опрошенных американцев ответила, что не верит движению QAnon. Оставшиеся примерно 50% сомневаются, что теория заговора верна, но не готовы сразу отбросить ее как ложную.
Если масштабировать эти результаты на все население, то получается, что в правдивость теории заговора могут верить даже не сотни тысяч, а десятки миллионов людей. Более того, результаты показали, что сторонники QAnon нашлись среди всех опрошенных демографических групп, а не только маргинальных молодых людей с экстремальными политическими взглядами.
Но как такое может быть? Как столько людей оказываются во власти настолько неправдоподобной и гротескной системы верований?
В этой книге мы обсуждали, как мозг создает предсказательные модели, чтобы осмыслить окружающий мир. Обычно результатом этих процессов становятся представления и воззрения, хотя бы приблизительно совпадающие с окружающей средой. Но, как покажет эта глава, те же предсказательно-моделирующие процессы могут сбить нас с пути, и тогда мир начнет казаться непредсказуемым.
Сейчас ученые начали разбираться в работе этих процессов, и мы постепенно узнаем, как совершенно функциональный ум может приобрести склонность к странным воззрениям, если мир становится нестабильным и неясным. Вооружившись этим пониманием, мы увидим, что на самом деле куда более уязвимы для конспирологического образа мыслей, чем кажется на первый взгляд. Городским сумасшедшим может стать каждый из нас.
Чтобы понять, почему это так, нужно снова вспомнить, как устроен наш мозг. На протяжении всей книги я пытался вас убедить в существовании глубокой аналогии между процессами, разворачивающимися внутри вашей головы, и научным процессом. Ваш мозг впитывает паттерны данных из окружающего мира, а затем эти данные кристаллизуются, образуя теории, объясняющие, как работает мир.
Но наука на самом деле не настолько «кристаллизована», как кажется. Было бы очень заманчиво смотреть на нее как на неотвратимый марш прогресса. Ученые понимают природу лучше, чем десять, пятьдесят, сто, тысячу лет назад, потому что постепенно накапливают все больше догадок и наблюдений, пополняющих общую мозаику научных знаний.
Но взгляд на науку с позиции «истории вигов»[196] — как на линейный прогресс от невежества к просвещению — неверен. Он не отображает того, как в науке удается добиться прогресса на самом деле.
Взглянув на науку сквозь призму истории, Томас Кун не увидел медленного, но верного движения в сторону прогресса[197]. Наука часто заходила в глухие тупики и выдвигала теории, оказавшиеся бесплодными. Многие из величайших мыслителей в истории верили в сущности и идеи — например, флогистон или френологию[198], — которые для современной науки кажутся мистическими суевериями.
Вместо линейного движения в сторону просвещения Кун увидел периоды «нормальной науки». В это время все ученые работают, руководствуясь одной доминирующей теорией, видят мир сквозь одну доминирующую парадигму и пользуются ею, чтобы решать все загадки. Но нормальная наука выходит из игры, когда ученые наталкиваются на новое явление, необъяснимое в рамках основной теории. Эти неожиданные аномалии подрывают уверенность в существующих теориях, и в науке начинается революция — новый «режим теорий» свергает прежний. Парадигмы меняются.
Можно представить, что такие же процессы происходят и в вашем мозге. На протяжении почти всей книги мы рассматривали то, что происходит в мозге в периоды нормальной науки, когда он создал доминирующую теорию мира и себя и сквозь эту призму познает себя и мир. Но, подобно ученым во внешнем мире, ученые, запертые в наших головах, должны следить за неожиданными аномалиями. Им нужно внимательно относиться к признакам того, что в наших теориях тоже скоро произойдет революция.
Однако между нормальной наукой и революционными сдвигами в мозге возникает конфликт. Модели в нашем разуме должны обновляться, когда мы находим данные, не вписывающиеся в наши текущие предсказания об устройстве мира. Но если поток данных «сверху вниз» меняет наше восприятие и воззрения, чтобы они соответствовали нашим убеждениям, мы не заметим расхождений между предсказаниями и реальностью. Если жить исключительно внутри наших моделей, мы станем нечувствительными к тому, что на самом деле говорит нам мир. Проецирование внутренних моделей на то, что мы воспринимаем и во что верим, неизбежно приведет к тому, что мы закроемся от мира, какой он есть, предпочитая ему тот, который мы хотим видеть. Тогда мы не заметим нестыковок, которые, возможно, заставили бы нас передумать.
Научный процесс — сложный парный танец теории и данных. Мы можем использовать теории, чтобы осмыслить собранные данные, но это значит, что мы будем смотреть на них сквозь призму уже существующих идей. Неожиданные данные могут вызвать сдвиг парадигмы, ниспровергнув одну из доминирующих теорий. Но наш взгляд на реальность порой меняется, только если мы готовы воспользоваться новыми данными, чтобы внести поправки в наши ожидания, а не просто дать какое-нибудь объяснение и задвинуть данные в долгий ящик.
Если получаемые данные не совпадают с исходной теорией, есть два возможных варианта: либо неверна теория, либо данные. Нужно решать, чему мы доверяем больше. Либо в нашу модель мироустройства вкралась ошибка, либо мы что-то неверно измерили.
Может показаться довольно странным, что ученые могут верить то в теории, то в данные, но именно такая динамика лежит в основе многих самых знаменитых научных открытий. Например, вплоть до середины XX века среди астрофизиков и космологов преобладал взгляд, что у Вселенной нет начала и конца; это называлось «теорией стационарной Вселенной». Даже Эйнштейн основывал на этом предположении — о том, что Вселенная стабильна и вечно расширяется, — свои уравнения, описывающие устройство космоса[199].
Однако в 1960-х Арно Пензиас и Роберт Вильсон обнаружили нечто странное[200]. Они проводили эксперименты со сверхчувствительными антеннами, пытаясь измерить радиоволны, отражавшиеся от спутников на орбите Земли. Но Пензиас и Вильсон постоянно видели на своих инструментах странные шумные сигналы.
Поначалу они решили, что это просто ненадежные данные. Современная им наука не могла объяснить, что это за сигналы, поэтому ученые подумали, что техника неправильно работает. Они тщательно проверили все инструменты. Они нашли в радиоантенне голубиное гнездо, но после удаления птиц (и налипшего помета) с приборов необъяснимые радиосигналы никуда не делись[201].
Только тогда Пензиас и Вильсон всерьез отнеслись к идее, что неверна может быть модель, а не данные. В конце концов и они, и другие ученые начали понимать, что сигналы, получаемые их инструментами, — не ошибки измерения, а фоновое излучение от космического взрыва, случившегося тысячелетия назад. Сигналы невозможно было объяснить теорией стационарной Вселенной, поскольку именно она оказалась неверна. Вселенная не существовала бесконечно — она появилась в результате одного невероятно Большого взрыва.
Пензиас и Вильсон получили за это открытие Нобелевскую премию — что, конечно, для них было здорово. Из этой истории надо извлечь ключевой урок: между применением устоявшихся теорий для осмысления окружающего мира и использованием последнего для изменения теорий всегда будет конфликт. Смотреть на мир сквозь призму модели и менять призму на основе того, что вы видите, — противоположные действия[202].
Такой научный «тяни-толкай» мы можем применить и для описания процессов внутри нашей головы. Модели в мозге способны меняться только в том случае, если мы отключим нормальную науку и дадим новым данным шанс исправить наши исходные ожидания. Если влияние существующих моделей на то, что мы воспринимаем и во что верим, остается сильным, мы объявляем встреченные аномалии ненадежными данными, не понимая, что на самом деле «сломана» наша модель мира.
Вопрос «использовать модель или обновить ее» — своего рода игра с нулевой суммой, наш мозг постоянно сталкивается с дилеммами. В каждый момент ему приходится решать, чему отдавать предпочтение: прогнозам, идущим сверху вниз, или данным, поступающим снизу вверх; теориям, которых он уже придерживается, или информации, полученной из окружающего мира.
Нарушать этот баланс всегда рискованно. Если мы будем слишком опираться на собственные предсказания, то закостенеем. Наш мозг будет вести себя подобно упрямому ученому, который смотрит на новые ситуации сквозь старые, неуместные, неприменимые гипотезы[203]. Мы не поймем, что наши теории устарели и отчаянно нуждаются в пересмотре.
С другой стороны, парадигмы не должны меняться и очень легко. Если мы будем слишком полагаться на входящие данные, то попадем под огромное влияние «ошибок измерения» наших шумных нейронных антенн. Случайные флуктуации в окружающем мире могут заставить нас преждевременно отказаться от существующих взглядов и заменить их новыми, которые «переподогнаны» под особенности недавнего прошлого, а не под прочные и надежные закономерности более далеких времен.
Как нашему мозгу решать эту дилемму? Каким должен быть баланс между прошлым и будущим, когда мы пытаемся осмыслить мир? Откуда мозгу знать, когда он должен менять парадигму?
В последние годы психологи разных взглядов пришли к идее, что дилемму можно разрешить с помощью метаобучения: на основе собственного опыта мы выясняем, насколько можно учиться на собственном опыте.
Фраза может взорвать мозг, но идея, лежащая в ее основе, вполне проста. И мы сможем ее прояснить, обсудив простую игру в прятки.
Представьте, что вы приехали в гости к вашим маленьким племянникам и они хотят поиграть с вами: они будут прятаться, а вы искать. Вы знаете, что ваш племянник — не самый сообразительный малыш в мире. Хотя дом довольно большой, он всегда прячется только в гостиной — за диваном, за книжным шкафом или под кофейным столиком. Вы всегда найдете его там. Может, он не до конца понимает правила — а может, ему просто нравится, когда его находят.
А вот ваша племянница хитроумнее. У нее тоже есть излюбленные места — например, в своей комнате или за деревьями в саду. Но после того, как вы поймаете ее в одном из этих мест, она понимает, что в следующий раз лучше спрятаться где-нибудь еще.
Вы, как добросовестный дядя (или тетя), несколько раз играете с детьми и постепенно начинаете формировать предсказания о том, где стоит искать в следующий раз. Вы ждете, что обнаружите племянника в гостиной, а племянницу — или в ее комнате, или в саду. Не так сложно, как космологическая теория о происхождении Вселенной, но это ваша модель того, как ведет себя этот маленький кусочек вашего мира.
А теперь представьте, что произошло нечто неожиданное. Вы находите одного из детей в новом месте — например, в чулане под лестницей, где они никогда раньше не прятались. Стоит ли вам обновлять внутреннюю модель наиболее вероятных укрытий и в следующий раз искать еще и там?
Психолог скажет вам, что правильный ответ зависит от того, какого ребенка вы там нашли. Прошлый опыт сказал вам, что ваша племянница волатильна, а племянник стабилен: вы обычно находите его в предсказуемом месте, а девочка более склонна менять свое поведение.
Отслеживание стабильности и волатильности — это и есть метаобучение. На собственном опыте мы узнаём не только то, чего можно ожидать — например, что в одних местах дети спрячутся с большей вероятностью, чем в других, — но и то, как объекты, поведение которых мы пытаемся предсказать, — в данном случае наши племянник и племянница — с большей вероятностью изменят свое поведение в долгосрочной перспективе.
Отслеживание стабильности и волатильности в долгосрочной перспективе важно, поскольку позволяет нам понять, нужно ли менять наши гипотезы и предсказания. Если мы считаем, что взаимодействуем со стабильной системой, логично придерживаться уже существующих гипотез и менять их медленно (или не менять вовсе). Наш предсказуемый племянник, который всегда прячется в гостиной, — стабильная система. Если вы один раз неожиданно нашли его в чулане под лестницей, это еще не повод корректировать существующую модель, поскольку по-настоящему стабильные системы меняются редко. Один неожиданный результат — еще не знак того, что пора менять модель. В следующий раз, скорее всего, он, как обычно, спрячется в гостиной.
Но вот если вы имеете дело с чем-то волатильным, верно обратное. При взаимодействии с такой системой ошибки предсказания крайне важны. Несоответствие между нашими ожиданиями и пережитым опытом — скорее всего, сигнал того, что нужно что-то менять. Мы знаем, что племянница часто меняет свое поведение. И если мы найдем ее в чулане под лестницей, эта неожиданная новая информация может вполне оказаться реальным признаком того, что в будущем ее поведение изменится. Поскольку она более волатильна, нам нужно быть готовыми использовать новые данные в следующих гипотезах о том, где она укроется.
Конечно, прятки — просто детская игра. Но точно такая же проблема возникает каждый раз, когда мы сталкиваемся с несоответствием ожиданий и реальности. Если вы пошли в любимое кафе, а там вам внезапно подали отвратительнейший кофе, стоит ли вам возвращаться туда и завтра или найти другое место? Если вы пришли на ужин со старым другом, а он ведет себя с вами неожиданно холодно и отстраненно, стоит ли вам опасаться за ваши отношения? Если последние несколько месяцев на любимой работе прошли плохо, пора ли искать новое место?
Содержание всех этих дилемм разное, но они имеют схожую форму. Все эти ситуации связаны с имеющейся моделью мира («в этом кафе делают хороший кофе», «этот друг меня любит», «я люблю свою работу»), которая конфликтует с новыми данными: кофе ужасный, другу со мной скучно, работа кажется жутко нудной или слишком напряженной. И теперь нужно разобраться, насколько должны измениться наши модели мира в свете новых данных, которые конфликтуют с существующими теориями.
Теории метаобучения говорят нам, что мы должны быть более готовыми к корректировке наших моделей, если опыт говорит нам, что эти свойства мира меняются непредсказуемо. Если в кафе высока текучка персонала или владельцы регулярно меняют поставщиков кофейных зерен, то один плохой эспрессо вполне может стать сигналом, что и завтра кофе будет плохим. Если вы знаете, что друг, с которым вы ужинаете, темпераментен и может вести себя то как закадычный приятель, то холодно и отстраненно, натянутый разговор может говорить о том, что в вашей дружбе начался один из этапов «охлаждения», с которыми вы раньше уже сталкивались.
Но если опыт говорит вам, что эти свойства мира стабильны, то пересматривать устоявшиеся теории особого смысла нет. Если в вашем любимом кафе всегда подавали хороший кофе, одна плохая чашка не должна сразу разрушать прежних ожиданий. А если прошлый опыт говорит вам, что друг — надежный и внимательный слушатель и искрометный собеседник, один неловкий вечер не должен изменить этого мнения. Когда что-то неожиданное происходит в стабильном мире, это не всегда предвестник важных перемен. Скорее всего, это случайные разовые флуктуации — а наши предсказания меняться не должны. Быть упрямыми вполне рационально, если вы считаете, что мир стабилен.
Нейробиологи в последнее время обнаружили, что наш мозг учится и пересматривает прежние предсказания именно так, как описано в теориях метаобучения. В частности, мы видим это, когда заставляем участников эксперимента играть в игру, похожую на прятки, лежа при этом в сканере мозга.
В этом эксперименте участникам нужно найти небольшую денежную награду, спрятанную за одной из двух цветных фигур на экране[204]. Игра имеет вероятностную природу, так что — как и в вашей игре с племянниками — деньги с большей вероятностью спрятаны за одной фигурой, а не за другой. Если участник выбирает правильный «тайник», он забирает деньги. А если тот пуст, он не получает ничего. Таким образом, задача следующая: предсказать, опираясь на прежний опыт, где спрятана награда, и заработать максимум денег, прежде чем исследование закончится.
Что особенно важно, в подобном эксперименте мы можем манипулировать волатильностью обстановки. Задачу можно сделать стабильной, долго не меняя место тайника и лишь иногда «перекладывая» деньги куда-то еще, — это похоже на племянника, который все время прячется в одном месте. А можно ее сделать и волатильной, регулярно меняя положение тайника с наградой; это уже похоже на племянницу, которая выбирает, где спрятаться, непредсказуемым образом. После этого мы измеряем, как изменения в волатильности влияют на поведение и на то, что происходит в мозге.
Как предполагают теории метаобучения, разный уровень стабильности окружающей среды влияет на то, чему именно нас учат ошибки предсказания. Как и в примере с прятками, в этом эксперименте они появляются тогда, когда вы ждете, что деньги будут спрятаны в одном месте, а они оказываются в другом. Например, если вы ждали, что деньги будут под зеленым квадратом, а они оказываются под синим, где искать в следующий раз? Иными словами, насколько должны меняться ваши ожидания?
Если мир волатилен и место тайника часто меняется, ошибки предсказания приводят к заметным корректировкам наших установок. Мы считаем, что наш мир склонен к переменам, и новый сюрприз говорит нам, что он изменился снова. И мы тут же перестанем искать деньги в старом месте и начнем их искать в новом.
Но когда мир стабилен — и один вариант гарантированно приносил вам деньги, — вероятность изменения установок меньше. Даже когда среда действительно меняется, мы придерживаемся старых предсказаний. Посредством метаобучения мы узнали, что мир на самом деле меняется не слишком сильно, поэтому новая ошибка предсказания — скорее всего, просто случайность, а не важный признак скорых перемен.
И мы понимаем, почему так происходит, рассматривая визуализацию мозга. С помощью активности в одном из участков поясной коры он отслеживает, стабильна наша среда или непредсказуема. Когда обстановка более волатильна, активность этой зоны возрастает, а когда более предсказуема, то снижается. Таким образом, можно предположить, что этот участок поясной коры кодирует наши гипотезы о том, насколько стабильна окружающая среда и какова вероятность того, что что-то изменится.
Гипотезы о волатильности, вычисляемые в этом сравнительно высокоуровневом узле поясной коры, похоже, непосредственно влияют на то, как меняются (и меняются ли) наши модели. Когда активность поясной коры высока, участники экспериментов демонстрируют большую «обучаемость»: одна неожиданная аномалия с большей вероятностью вызывает значительное изменение дальнейших ожиданий, новые данные быстро вытесняют старые установки. Но когда активность поясной коры низка, обучаемость тоже невысока: аномалии мало влияют на наши последующие предсказания, а наши теории меняются медленно и неохотно.
Эти простые эксперименты показали кое-что очень важное: мозг постоянно строит негласные гипотезы о стабильности окружающей среды, а эти предположения о том, насколько предсказуем мир, в свою очередь, влияют на то, насколько легко новая информация может заставить нас передумать — как быстро сдвигаются наши парадигмы.
Вы наверняка подумали: «Хорошо, но какое отношение это имеет к конспирологу Эдгару Мэддисону Уэлчу, поднявшему стрельбу в пиццерии, или миллионам людей, поддерживающих идею, что Америкой управляет тайный культ сатанистов? Как наука о волатильности объясняет, почему некоторые люди верят в завиральные идеи?»
Главный вывод, который можно сделать из этих случаев, таков: наша восприимчивость к новой информации и пластичность ума должны зависеть от того, насколько волатилен окружающий мир. Когда он стабилен, гипотезы, основанные на прошлом опыте, надежно предсказывают и настоящее, и будущее. Но если мир кажется непредсказуемым, нужно отказаться от уверенности в том, во что мы верили раньше, чтобы больше узнать (и научиться выдвигать лучшие гипотезы) о дивном новом мире, где мы оказались.
Между конспирологическим образом мыслей и ощущением обитания в непредсказуемом мире есть любопытная связь. Историки могут указать немало моментов, когда внезапные события или пугающие перемены вызывали резкий скачок параноидального мышления[205]. Например, в 64 году нашей эры в огромном пожаре сгорела немалая часть Древнего Рима. Причиной внезапной катастрофы, скорее всего, стали небольшой пожар, сильные ветры и скопления деревянных зданий. Но многие выжившие римляне считали, что пожар специально устроили люди императора Нерона, который хотел перестроить город по своему усмотрению. Нерон подавил эти слухи, но придумал собственную теорию заговора: он обвинил и в разрушительном пожаре, и в распространении дурных слухов о его причастности христианское меньшинство города, после чего многих римских христиан сожгли заживо или распяли на крестах.
В учебниках истории полно и других примеров. Когда по Европе волной пронеслась Черная смерть, многие считали, что болезнь вызывали колодцы, отравленные евреями (а не укусы зараженных блох). Даже в современную эпоху, в 1980-х, после внезапного начала эпидемии СПИДа многие считали, что вызывающим его вирусом, ВИЧ, специально заражали население африканских стран под видом вакцины от полиомиелита[206].
Но странные идеи пробираются в наши головы не только в результате внезапных катастроф вроде пожаров или эпидемий. Вполне достаточным оказывается и назойливое чувство непредсказуемости перемен. В одном исследовательском проекте проанализировали письма, присланные в газеты The Chicago Tribune и The New York Times в 1890–2010 годах, и обнаружили, что больше всего конспирологических идей читатели высказывали на пике второй промышленной революции, в период резких перемен в технологиях, обществе и экономике, — во времена, когда настоящее мало напоминало прошлое[207].
Теория метаобучения объясняет, почему неуверенность и нестабильность заставляют людей рассуждать странно. Метаобучение адаптирует наши процессы обучения к волатильности мира; мы охотнее внедряем новую информацию в наши внутренние модели, когда мир кажется изменчивым и непредсказуемым.
Внезапный шок — неожиданный пожар, болезнь, разрушение знакомого общественного строя — заставляет наш мозг считать, что мир менее стабилен, чем нам казалось ранее. Это должно привести к росту обучаемости: мы прислушиваемся к новой информации, чтобы менять наши внутренние модели и приспосабливаться к переменам.
Это оптимально, если смотреть на проблему «глазами мозга». Но когда он внимательно прислушивается к приходящим снизу вверх сигналам из быстро меняющегося мира, внутренние модели становятся особенно уязвимыми. Любая информация, которую мы получаем в этом гиперобучаемом состоянии, будет казаться важной и достойной внимания — и, возможно, даже способной перевернуть наши теории об устройстве мира с ног на голову. Мы в состоянии, когда абсолютно любая информация — даже неверная — может переписать существующие модели.
Когда я пишу эти строки, мир восстанавливается от собственного естественного эксперимента с неожиданной непредсказуемостью — пандемии COVID-19. Внезапное появление нового смертоносного вируса принудило правительства всего мира энергично действовать — они заставили жителей своих стран покинуть улицы и запереться в домах, поставив на паузу жизнь, какой мы ее знали.
Удар, нанесенный пандемией, трудно переоценить: мы до сих пор разгребаем ее последствия. Но вместе с тем она дала ученым уникальную возможность в реальном времени отследить, как внезапные перемены среды влияют на глобальные гипотезы о волатильности и непредсказуемости, которыми пользуется наш мозг, и как из-за этого могут меняться представления мозга о мире.
Одно особенно интригующее исследование провела команда из Йельского университета, возглавляемая Филом Корлеттом. В главе 1 я рассказывал об исследованиях Фила, посвященных тому, как слишком сильные перцептуальные предсказания могут вызывать галлюцинации. Но в январе 2020 года, когда мир еще толком не осознал опасности нового «уханьского вируса», который привел к миллионам смертей, локдаунам во многих странах и стагнации глобальной экономики, его команда занялась новым проектом, где проверялись возможные связи между метаобучением и паранойей. В рамках этого проекта участники-американцы выполняли задание по метаобучению, похожее на описанные выше «прятки»[208]. Вместо поиска наград за одной из двух фигур им нужно было выбирать колоды карт, чтобы зарабатывать очки. «Хорошие колоды» в разные моменты непредсказуемо менялись, и, наблюдая за поведением участников во время эксперимента, ученые могли сделать вывод о том, какие «метаустановки» по поводу окружающей обстановки у них есть: считают ли они ее стабильной или волатильной.
Исходный проект выявил интересую связь между параноидальным мышлением и другими видами метаустановок. Участники, сообщавшие о самом высоком уровне паранойи в повседневной жизни, вели себя в эксперименте так, словно его структура тоже волатильна и нестабильна. Если выигрышная колода один раз неожиданно менялась, более параноидальные участники с большей вероятностью меняли свой выбор в следующем розыгрыше, словно это было для них сигналом, что по-настоящему изменился мир.
Это открытие интригует, поскольку показывает, что паранойя может быть связана с чувством, будто мир — изменчивое и непредсказуемое место. Но причинно-следственные связи установить здесь трудно. Глобальное ощущение, что мир изменчив и непредсказуем, способно вызвать параноидальные мысли, однако, возможно, дело в обратном и параноидальные заблуждения вызывают чувство неуверенности: если вы верите, что люди действительно желают вам зла, мир становится более угрожающим и непредсказуемым. И, конечно, эти возможности не исключают друг друга.
Связь между паранойей и неуверенностью — это, конечно, интересно, но самым интригующим в исследовании было то, что произошло потом. Когда заболеваемость коронавирусом взлетела до небес, правительства по всему миру объявили карантинные меры, чтобы замедлить распространение инфекции. В США локдауны начались в марте 2020 года; конкретные меры и связанные с ними публичные сообщения были отданы на откуп отдельным штатам.
Проект Йельского университета тем временем шел своим чередом. Ученые получили возможность узнать, как наступающая пандемия начала формировать мышление участников эксперимента и как этот след, оставленный вирусом на разуме каждого из них, связан с мерами, предпринимаемыми властями конкретного штата.
Ученые обнаружили, что после того, как штаты начали объявлять о беспрецедентных карантинных мерах, метаустановки по поводу непредсказуемости мира стали расти. Участники, решавшие задачи, все чаще начинали вести себя так, словно считали, что окружающий мир нестабилен и непредсказуем. Среда неожиданно менялась — и в игру участники эксперимента тоже стали играть так, словно она в любой момент может неожиданно поменяться.
Этот сдвиг к ожиданию непредсказуемости в умах участников оказался связан с тем, как власти штатов реагировали на кризис. Участники, живущие в штатах с самой проактивной политикой локдауна — там, где указания были наиболее четкими, — демонстрировали менее экстремальные ожидания волатильности, а у жителей штатов, где указания казались неоднозначными, а принимаемые меры менее строгими, чувство неуверенности резко возросло.
Результат потрясает. Не забывайте: психологи не спрашивали участников, насколько непредсказуемым они считают окружающий мир. Они не интересовались их мнениями о пандемии и не спрашивали, насколько стабильна их жизнь в целом. Если бы ученые узнали, что эти мнения о непредсказуемости мира изменились в результате неожиданной пандемии и беспрецедентных локдаунов, их достижение было бы весьма тривиальным.
Но здесь ученые всего лишь отслеживали поведение добровольцев в искусственной задаче на обучение, в рамках которой те пытались предсказать, какая колода обеспечит им выигрыш. Исследование показало, что гипотезы о нестабильности и непредсказуемости внешнего мира проникли даже в эту инертную, искусственную задачу. Игра с колодами карт никак не была связана с вирусами, ношением масок и карантином. Но обостренного чувства неуверенности в некоторых свойствах окружающего мира оказалось достаточно, чтобы нестабильным показался весь мир — и глобально изменилось мышление.
Таким образом, эти результаты показывают нам, что внезапные перемены в жизни — например, пандемия и локдаун — способны изменить общие установки мозга, связанные со стабильностью или волатильностью мира в целом. И, как мы уже видели, метаобучающийся мозг, считающий, что мир — очень изменчивое место, переключается в режим высокой обучаемости и прислушивается к данным из окружающего мира, чтобы быстро сформировать новые установки и воззрения, подходящие к новой обстановке.
Высокая обучаемость означает, что вы относитесь к любой встреченной информации как к важной и достойной рассмотрения — безотносительно того, так ли это. Если ваш мозг перешел в такое пластичное состояние, столкнувшись с непредсказуемостью мира вокруг, новая информация, которую вы найдете, быстро пропитает ваши внутренние модели мироустройства. Даже если поступившие сведения порождены теорией заговора, в которую вы ни за что бы раньше не поверили.
Исследование Йельского университета показывает, что именно так все и происходит. Ученые не только давали участникам задачу, которая помогала отследить, насколько волатильным они считают мир, но и проводили анкетирование об их отношении к тем или иным причудливым теориям заговора. Вместе с верой в волатильность мира росло и странное, фантастическое мышление. Некоторые конспирологические заблуждения были напрямую связаны с пандемией. Например, люди, считавшие мир более волатильным, охотнее поддерживали идеи, что вакцинация от COVID-19 — всего лишь прикрытие для массовой стерилизации, или что через уколы нам будут вводить крохотные микрочипы для контроля над разумами.
Но связь между неуверенностью, которую вызвала пандемия, и причудливым мышлением не ограничивалась странными идеями о коронавирусе или вакцинах. Ученые спросили участников об их отношении к движению QAnon и обнаружили такую же закономерность: те, которые в задании на обучение продемонстрировали большую уверенность в том, что мир непредсказуем, чаще считали, что теория заговора QAnon может быть верна.
Если сложить весь «пазл», станет понятнее, почему внезапные перемены в мире делают людей склонными к вере в странные идеи. Возможно, это же явление объясняет, почему моменты неопределенности в человеческой истории порождают необычные теории заговоров и почему экстремальные идеи, поначалу выдвинутые маргиналами (вроде QAnon), захватывают умы миллионов.
Предсказательные механизмы в мозге создают модели, чтобы осмыслить мир. А чтобы оптимизировать процесс обучения, мозг решает, нужно ли обновлять предсказательные модели, основываясь на том, насколько меняется мир вокруг. И, естественно, когда он по-настоящему преображается, мы стараемся впитать как можно больше информации «снизу вверх», из окружающей среды, и она оставляет отпечаток на наших предсказательных моделях, чтобы они оставались полезными и в новой обстановке.
Открытость для новой информации в меняющемся мире — обычно хорошая идея. Но рискованная. Сбросив оковы прежних знаний, мы можем прийти к новым взглядам, которые ранее казались немыслимыми. Но способность думать о немыслимом приводит к тому, что в наш мозг могут проникнуть и злокачественные идеи. Открытость разума порой опасна, если она заставит вас доверять любой информации, которую вы получите далее.
Поняв, как мозг отслеживает волатильность, мы сможем объяснить, как взгляды и установки становятся пластичными перед лицом глобального шока (например, пандемии). Он может ударить сразу по миллиардам людей. Но, хотя события вроде вирусных пандемий могут потрясти все разумы одновременно, иногда самыми мощными мы считаем «подземные толчки», которые кардинально меняют конкретно нашу личную жизнь.
Рассмотрев, как волатильность влияет на мозг, мы сможем понять, как мы реагируем на личные «землетрясения» и как они способны порождать тревожные модели мышления.
Например, философ Самир Чопра очень трогательно описал, как на него подействовала неожиданная смерть родителей[209]. Он говорил не только о немедленном горе, но и о том, что из-за внезапной утраты наш мир может пропитаться чувством неуверенности и все то, что мы раньше считали точками опоры, резко срывается с места: «Гравитация, которую обещал мне мир… исчезла. Мир превратился в коварное место, где повсюду таились ловушки, ямы и западни».
Чопра описывает очень важный аспект тревожного страха. Когда мы вскользь упоминаем тревогу, обычно представляем себе тревожный разум как охваченный крайним пессимизмом. С такой точки зрения переживать — значит быть уверенным: абсолютно все, что может пойти не так, пойдет не так.
Но Чопра говорит нам, что тревога — не просто мысли о худшем. Это еще и потеря «гравитации», чувство оторванности от знакомых опор и уверений в безопасности. Для тревожного разума будущее — не просто неотвратимая, понятная трагедия, которую мы можем только смиренно ждать. Нет, будущее по определению непредсказуемо и неясно — и именно это вызывает ужас.
Если задуматься, как наш мозг представляет себе волатильность и как реагирует на нее, возможно, мы объясним, как оказываемся в состоянии вечной неуверенности. Вдобавок это поможет нам понять, что тревожное состояние может быть разумной реакцией на жизнь в нестабильном мире.
Вспомним, что говорят нам теории волатильности. Мозг в каждый момент пытается оценивать стабильность внешнего мира. Нам это необходимо, чтобы контролировать наш уровень обучаемости, поскольку мы должны быть готовы к обновлению наших моделей мира, если он нестабилен и часто меняется.
Что должно происходить в мозге, когда реальность подбрасывает нам внезапную трагедию, которую наши модели не смогли предсказать? Если рассуждать отстраненно и рационально, эти внезапные травмы — серьезные ошибки предсказания, признак того, что наши модели оторвались от реальности. Столкнувшись с такой ошибкой, мы не просто должны изменить установки в одном участке разума — например, начать считать, что плохие события могут и будут происходить чаще, чем раньше.
Большие ошибки предсказания — пресловутые серьезные аномалии — должны еще и снижать уверенность в нашей глобальной модели мироустройства. Существенная ошибка говорит не просто о том, что мозг промахнулся с одним прогнозом; но еще и о том, что, возможно, мир в целом намного менее предсказуем, чем нам ранее казалось. Если прогноз неверен, что помешает мозгу снова ошибиться в будущем?
Теории метаобучения говорят нам, что если мы считаем мир все более непредсказуемым, то пропорционально начинает расти и обучаемость мозга. Теряя уверенность в том, что наши прогнозы «сверху вниз» верны, мы должны стать чувствительнее к сигналам «снизу вверх», с помощью которых можно обновить и пересмотреть предсказания. Соответственно, если мы уверены, что мир волатилен, даже крохотные песчинки данных обретают значимость. Мелочи превращаются в громкие сигналы о том, что скоро все изменится. Необычно теплый декабрьский день — уже не просто причуда природы, а знак того, что весь земной шар уже пылает.
Научные исследования могут показать нам, как чувство тревоги связано с представлениями о нестабильности мира. Один из наиболее влиятельных экспериментов на эту тему провел Майкл Браунинг[210]. Он и его команда пригласили к участию людей с разным уровнем тревожности и разделили их на группы в зависимости от того, насколько они соглашались или не соглашались с психометрическими утверждениями вроде «Я считаю себя стабильным», «Я нервный и беспокойный» или «Я так остро переживаю разочарования, что никак не могу о них забыть».
Затем участникам предлагали задачу на обучение. Она тоже была отчасти похожа на «игру в прятки», описанную чуть выше. Но в этом варианте участники не искали спрятанные награды, а пытались избежать наказания.
Каждый из них был подключен к электрогенератору (под малым напряжением) и в любом раунде эксперимента должен был выбрать одно из двух возможных укрытий. В безопасном участник указывал на фигуру, и ничего не происходило. Но если он выбирал опасное укрытие, то сразу получал болезненный удар током. Во избежание этого участники должны были опираться на прежний опыт, чтобы предсказать, какой вариант безопасен, и подмечать, когда обстановка начинала меняться.
Ученые смогли оценить поведение участников во время эксперимента, а также его связь с уровнем тревожности. Вот первое, что они заметили: тревожность не была связана с нарушениями обучения как таковыми. И самые тревожные, и наименее тревожные участники демонстрировали одинаковые поведенческие признаки удивления, столкнувшись с неожиданным результатом, — после чего в следующем раунде эксперимента выбирали варианты уже медленнее. Это значит, что тревожность не влияет на общее умение прогнозировать события.
Но куда более интересными результаты стали, когда ученые добавили в задание волатильность. Экспериментаторы устроили игру так, что во время стабильных периодов безопасным довольно долго оставалось одно и то же укрытие и смена его на опасное была редким явлением. В другие периоды обстановка была волатильной, опасное и безопасное укрытия часто менялись местами, и предсказать, что нужно сделать, чтобы избежать неприятного удара током, становилось сложнее.
Браунинг и его коллеги обнаружили, что участники с низкой тревожностью хорошо адаптировали свою обучаемость в зависимости от волатильности обстановки. Они дольше придерживались исходных предсказаний, когда среда казалась стабильной, но быстро меняли установки (и выбор), если мир начинал непредсказуемо меняться.
А вот у более тревожных участников все проходило иначе. Им с трудом удавалось адаптировать свою обучаемость, когда менялась волатильность. Они относились к предсказуемым периодам эксперимента точно так же, как к непредсказуемым. Выходит, тревога — чувство, которое говорит нам, что даже если мир последователен, перемены все равно могут подстерегать нас в любое время.
Это вполне соответствует красивому описанию Чопры: тревога — чувство, будто мир всегда неожиданно текуч и изменчив. Если отличительная ее черта — неспособность мозга отличить стабильность от волатильности, то мир действительно может казаться до ужаса непредсказуемым.
Подобный механистический подход дает нам новую точку зрения на то, почему тревога ощущается именно так. В частности, если это чувство, что мир по самой своей природе волатилен, то можно предположить, что и установки, и воззрения тревожного человека тоже будут нестабильны. Мысли в постоянно волатильном разуме должны быстро меняться и чередоваться, следуя за флуктуациями нестабильного на вид мира. Сдвиги парадигм происходят постоянно.
Чтобы проверить, может ли это быть правдой, я обратился к доктору Стеф Хенвуд, клиническому психологу из Лондона, которая работает с клиентами с тяжелой тревожностью, серьезно мешающей в быту. Я спросил Стеф, насколько идеи нейробиологии — о волатильности, неуверенности и переменах — соответствуют субъективным ощущениям от тревоги, которые описывают ее клиенты.
Она сказала, что самое яркое чувство, которое описывают клиенты, все-таки более знакомое — то самое, о котором я говорил выше: непоколебимый пессимизм. Тревожные клиенты часто поглощены негативной мыслью, которую постоянно пережевывают в голове, готовясь к моменту, когда худшее (неизбежно) наступит.
Но она согласилась, что представление о тревожности как о волатильности или нестабильности разума добавляет нюансы к картине мыслей и чувств, которую описывают некоторые ее пациенты. Например, она рассказывала, как на одном сеансе клиент не может избавиться от беспокойства, а на следующий уже приходит в замечательном настроении — и такие перепады случаются каждую неделю, а то и каждый день. Один пациент прямо ей сказал: «Одной мелочи хватает, чтобы все вокруг стало ярче, но одной маленькой неудачи достаточно, чтобы все снова погрузилось во тьму».
Подобное нестабильное восприятие мира трудно объяснить, если тревога — лишь избыточное сосредоточение на худших возможных сценариях. Если бы это было так, тревога представляла бы собой скорее сплошную серую тучу, которая делает всю жизнь темнее. Но она не делала бы нашу умственную погоду более бурной.
Напротив, нестабильные и непредсказуемые ощущения света и тьмы вполне объясняются гипотезой, соединяющей тревожность с волатильностью, — той, согласно которой тревожный разум видит мир как изначально ненадежное место.
Но, хотя Стеф и сочла идею перспективной, она задала мне сложный вопрос. Понятно, что трагедия, ломающая модель мироустройства, — например, внезапная смерть близкого — может перевести мозг в нестабильное состояние, в котором он начнет верить, что теперь возможны и другие ранее немыслимые события. Многие ее тревожные клиенты в самом деле могут соотнести свое беспокойство с конкретным травматическим триггером[211], но далеко не все.
Часто то, чего боятся ее клиенты, не происходило на самом деле. Не переживали они и конкретной трагедии, которая заставила бы их смотреть на мир как на изначально непредсказуемое место. «Как и почему такие люди, — спросила Стеф, — приходят к выводу, что их объективно стабильная реальность полна пугающей неопределенности?»
Мне кажется, Стеф выдвинула важный аргумент — но это не убийственное возражение, опровергающее идею. В основном здесь дело в правдоподобном предположении, что наши гипотезы о стабильности и предсказуемости мира формируются не только на основе нашего личного опыта. Мы с Крисом Фритом утверждали, что высокоуровневые представления о мире — например, насколько он стабилен и какова вероятность, что он изменится, — настолько сложны, что нашему мозгу трудно точно их рассчитать[212]. В таких условиях наши представления о волатильности окружающего мира могут (и должны) во многом формироваться под влиянием других источников знаний и ожиданий.
Скорее всего, другие люди — один из самых мощных источников гипотез о волатильности мира[213]. Если нас окружают люди, утверждающие, что мир жесток и непредсказуем, а то, что вы в безопасности сегодня, не гарантирует, что с вами все будет хорошо и завтра, — мы можем вполне разумно считать, что это правда. А учитывая, как трудно нашему мозгу в принципе рассчитать волатильность мира, нам вполне может хватить ранее усвоенной веры в то, что мир нестабилен, чтобы он действительно показался нам таким.
Это тоже вполне согласовывалось с опытом работы Стеф. Ее клиенты с тревожностью, не переживавшие трагических событий, но хорошо разбиравшиеся в своей психологической истории, нередко были способны точно назвать внешний источник своей тревожности или неуверенности. Например, родитель мог сказать, что сейчас все хорошо, но за углом могут таиться опасности. Или даже если они прямо ничего не говорили, но вели себя слишком опасливо, это могло послужить косвенным сигналом, что в мире риск на каждом шагу. И в том и в другом случае легко усвоить, что бдительность жизненно важна.
Если наш мозг постоянно прочесывает окружающий мир в поисках улик, которые помогают понять, насколько он на самом деле волатилен, то контакт с подобными тревожными установками — прямыми или косвенными — может заставить нас по умолчанию ожидать от мира нестабильности и сделать тревожными нас самих. Становится понятнее, как тревожные представления о волатильном мире могут передаваться от человека к человеку.
Но для формирования представлений о ненадежности и нестабильности не обязательно «заражаться» ими от чужого разума. Мы вполне можем проникнуться чувством, что мир — волатильное, непредсказуемое место, вообще не столкнувшись с конкретными триггерами. Или усвоить более расплывчатое представление о нестабильности мира из окружающей обстановки. А оно, в свою очередь, значительно влияет на то, какое поведение кажется нам рациональным, а какое нет.
Вышесказанное отлично иллюстрируют работы, посвященные так называемому маршмеллоу-тесту. Он был разработан Уолтером Мишелем в 1960–70-х годах как простая мера рационального самоограничения ребенка[214]. В эксперименте детям — обычно 4–5 лет — показывали одну сладость на тарелке. Экспериментатор говорил, что ребенок, если хочет, может съесть зефирку сразу, но если дождется возвращения взрослого через пятнадцать минут, то получит два лакомства.
Тест привлек большое внимание психологов — отчасти потому, что его результатом стали забавные кадры с маленькими детьми, которые либо с вожделением смотрели на угощение, либо придумывали себе какое-нибудь занятие, чтобы отвлечься и дождаться взрослого. Но больше всего тест заинтриговал научное сообщество потому, что он вроде бы предсказывал дальнейшие успехи в жизни. Например, некоторые исследования показали, что дети, которым лучше удавалось отказаться от немедленного удовольствия в виде одного маршмеллоу ради двух, но позже, в подростковом возрасте лучше сдавали выпускные экзамены в школе — а это имело важные последствия и для всей дальнейшей жизни[215].
Подобные результаты заставили ученых считать маршмеллоу-тест мощным показателем рационального самоконтроля: та же черта характера, которая позволяла маленькому ребенку отложить немедленное удовольствие ради будущей выгоды, помогала работать ради долгосрочного успеха — ставить большие награды в будущем выше, чем немедленное удовлетворение. Неудивительно, что вокруг этих исследований даже возникла своеобразная кустарная психологическая промышленность, которая призывала родителей и учителей прививать маленьким детям добродетель самоотречения, поскольку в будущем она позволит добиться больших успехов.
Однако все эти работы исходили из того, что пятнадцать минут ждать вторую зефирку — рациональное решение, а тут же съесть одну — заблуждение. Но так ли это?
Ждать второй сладости — хорошая идея только в том случае, если мы верим, что мир надежен и обещанную награду нам действительно дадут. Но если окружающий мир непредсказуем и вы не можете верить людям на слово, лучше всего съесть лакомство, пока еще есть шанс.
В интересном исследовании — возглавляла его детский психолог с очень подходящей к случаю фамилией Селест Кидд — проверили, учитывают ли дети непредсказуемость обстановки, когда проходят подобное тестирование[216].
В эксперименте Кидд детям предлагали стандартную зефирную дилемму. Но перед этим они общались либо с надежным, либо с ненадежным взрослым. Перед прохождением теста каждому ребенку предлагали еще одно задание — нарисовать карандашами узор на листке бумаги. В начале задания на столе лежали старые, потрепанные карандаши. Экспериментатор говорил, что можно рисовать ими, но если пару минут подождать, то из другой комнаты принесут новый набор.
Когда дети общались с надежным экспериментатором, то вскоре им действительно приносили новые карандаши. Но если детям выпадал ненадежный взрослый, то он возвращался с пустыми руками, извинялся и говорил, что придется рисовать старыми карандашами.
После рисования детям предлагали пройти стандартный маршмеллоу-тест. Но в поведении двух групп обнаружилась поразительная разница. Из тех детей, которые общались с надежным экспериментатором — тем, который выполнил обещание, — 64% прождали пятнадцать минут и получили второе лакомство, а в среднем детям из этой группы удавалось продержаться примерно двенадцать минут. При этом почти все дети (93%), общавшиеся с ненадежным экспериментатором, решили съесть маршмеллоу до срока и отказаться от дополнительной награды: они ждали в среднем около трех минут, прежде чем приступить к еде. Эта закономерность показывает, что человеческий мозг — даже маленького ребенка — чувствителен к стабильности окружающей среды и пользуется этими данными для принятия решений и последующих действий.
Кидд и ее коллеги предположили, что эта чувствительность к непредсказуемости среды имеет важные последствия и в реальном мире, поскольку все мы получаем разную «диету» из стабильности и волатильности.
В своей статье авторы предложили читателям представить, как живется малышу в приюте для бездомных. Обстановка очень ненадежная, отчаявшиеся люди пытаются урвать хоть маленький кусочек. Ребенок вполне может привыкнуть к идее, что более сильные, злые или изворотливые могут у него что-то отнять, а если он оставит игрушку в одном месте, то может ее там не найти, когда вернется. Для ребенка, привыкшего к такому окружающему миру, ждать появления второй зефирки нерационально.
Большинству из нас повезло: мы росли в более стабильной обстановке, чем в примере, приведенном Кидд. Но даже в этом случае нужно понимать, что все мы находимся в той или иной точке континуума воспринимаемой стабильности или нестабильности. Как предполагает Кидд, переживаемая и ожидаемая стабильность во многом могут зависеть от социальных и экономических факторов. Если вы богаты, ваш жизненный опыт в целом более стабилен: надежная работа и банковский счет отчасти защитят вас от самых сильных жизненных ветров. Но если вы бедны или у вас нет стабильной работы, ваш мир более волатилен — все может меняться каждую неделю и даже каждый день. Сейчас у вас много денег в кошельке, но кто знает, сколько смен вам поставит руководитель на следующей неделе? А если у вас денег и так немного, то финансовый шок — например, поломка бойлера или ремонт машины — может заставить вас выбирать: лишний раз поесть или расплатиться по счетам.
Строить планы и проекты на далекое будущее легко, если опыт говорит вам, что мир безопасен. Но рассчитывать на обещанное будущее кажется откровенной дуростью, когда прошлый опыт говорит вам, что предсказывать даже на неделю вперед бесполезно, не говоря о следующем годе или десятилетии.
Но материальные обстоятельства — всего лишь один из факторов, который влияет на восприятие — и, соответственно, ожидание — нестабильности мира. В конце концов, богатство не может защитить вас от личной трагедии — или геополитических вихрей, после которых вы оказываетесь жителем чужой страны. У каждого из нас есть своя коллекция переживаний, которая заставляет нас формировать представления о стабильности или волатильности мира. И они — хранящиеся в довольно высокоуровневых системах мозга — влияют на то, насколько мы доверяем своим внутренним моделям мира, на то, как мы воспринимаем обстановку, и на то, насколько мы готовы изменить мнение.
В культовом научно-фантастическом фильме «Матрица» (1999) главный герой Нео начинает подозревать, что знакомый мир, в котором он обитает, на самом деле не такой, каким кажется. После серии странных событий и знакомств он встречается с таинственным Морфеусом, который предлагает ему принять одну из двух таблеток: красную или синюю. Если Нео примет синюю таблетку, то навсегда забудет о своих странных подозрениях и вернется к знакомой жизни. Но если красную, то с его глаз спадут шоры и он увидит, насколько странна реальность на самом деле. С пафосом, уместным только в научной фантастике, Морфеус говорит: «После этого назад дороги нет. Примешь синюю таблетку — история окончена, ты просыпаешься в своей постели и дальше веришь чему хочешь. Примешь красную — останешься в Стране чудес, и я покажу тебе, насколько глубока кроличья нора».
Конечно, поскольку это кино, Нео принимает красную таблетку. Его выбрасывает из комфортной реальности, и он узнает правду: он живет внутри симуляции в антиутопическом будущем, где люди пребывают в рабстве у злых машин и служат источником энергии для их батарей. Его прежнее мировоззрение разрушено, а новое приходится создавать с нуля.
Синяя и красная таблетки в «Матрице» — конечно, всего лишь удобный двигатель сюжета. А у нас все-таки книга о научных фактах, а не фантастике. Но, что забавно, механизмы разума и мозга, о которых я рассказываю в этой главе, могут дать нам представление о том, откуда могли бы взяться настоящие синие и красные таблетки. Если в мозге есть система, отвечающая за то, насколько мы доверяем своим действующим моделям мироустройства, то можно представить, что вмешательство в работу этой системы способно повлиять на наше доверие существующим гипотезам и готовность нашего ума к сдвигу парадигмы — будете ли вы цепляться за то, во что уже верите, или позволите себе прыгнуть в кроличью нору.
Ключевая роль в этой истории принадлежит норадреналину. Это вещество, как и дофамин, играет в мозге роль нейромедиатора. Сердце норадреналиновой системы мозга — глубокое ядро, названное голубым пятном. Отростки этого ядра тянутся к самым дальним закоулкам мозга, давая системе глобальные полномочия: она управляет движением нейронных сигналов и контролирует уровень внимания, с которым мозг относится к новым сигналам из внешнего мира.
Норадреналиновая система, похоже, играет конкретную роль в отслеживании стабильности и волатильности мира[217]. В частности, она отслеживает нестабильность — и когда происходит что-то неожиданное или обстановка кажется непредсказуемой, срабатывает голубое пятно, заливая мозг норадреналином. В результате этой модуляции входящие сигналы из окружающего мира получают больший вес, так что новым данным оказывается легче встроиться в наши внутренние модели, когда мир кажется слишком неопределенным или переменчивым.
Итак, норадреналин может служить ключевым нейрохимическим механизмом для метаобучения: если его концентрация растет, когда мир кажется непредсказуемым, а сам он позволяет входящим сигналам «перебивать» предсказания, идущие сверху вниз, то получается, что от этого вещества зависит, насколько твердо мы придерживаемся своих прежних теорий и как быстро формируем новые.
Но если это правда и норадреналин нужен для того, чтобы кодировать сиюминутные представления мозга о волатильности мира, прямые манипуляции этим веществом — например, с помощью препаратов — должны влиять и на то, насколько мы доверяем существующим моделям мироустройства и готовы их менять. И недавние исследования это подтверждают.
Одно из лекарств, заинтересовавших ученых, — пропранолол[218]. Его обычно прописывают для лечения острых приступов тревожности и паники. Еще его часто назначают для борьбы с некоторыми формами тревожности вроде боязни сцены — например, перед важной презентацией, чтобы успокоить нервы.
Пропранолол оказывает различные эффекты на разные органы, но, помимо прочего, это антагонист норадреналиновой системы. Это лекарство притупляет норадреналиновые сигналы в мозге.
Не забывайте: мы сейчас обсуждаем гипотезу, что уровень норадреналина в мозге определяет, насколько нестабильным или ненадежным мозг считает окружающий мир. Если это так, то лекарства, снижающие уровень норадреналина, должны с помощью химических механизмов вызывать чувство, будто мир стал более стабильным. Это, в свою очередь, должно заставить мозг больше доверять привычным моделям, что способствует доминированию существующих парадигм и игнорированию противоречащих им данных. Очень напоминает синюю таблетку из «Матрицы».
Изящный эксперимент Ребекки Лоусон (ныне работает в Кембриджском университете) показал, что пропранолол обладает именно таким эффектом[219]. Участники ее исследования принимали перцептуальные решения, отвечая на вопрос, что было изображено на мелькнувшей на несколько мгновений картинке: лицо или дом. Иногда данные были искажены визуальными шумами, из-за чего ответить на вопрос становилось еще труднее. И, что важно, перед появлением каждого изображения участники слышали краткий гудок. Высота звука давала подсказку, что именно, скорее всего, появится на следующем искаженном изображении. И участники могли выдвигать вероятностные гипотезы о том, что они, скорее всего, увидят, а эти предсказания, в свою очередь, влияли на выводы о том, что они видели.
Но такую интеграцию между входящими данными и ожиданиями изменил пропранолол. После приема препарата, снизившего уровень норадреналина, испытуемые проявили преувеличенную склонность полагаться на имеющиеся знания, принимая перцептуальное решение. Их предположения о том, что они видят, в большей степени формировались ожиданиями, словно они начали больше полагаться на предсказательную систему мозга в своем восприятии окружающего мира.
Как и предполагала теория, преувеличенное доверие к имеющимся предсказаниям сопровождается сравнительным игнорированием аномальных данных, полученных из окружающего мира. При снижении уровня норадреналина препаратом внутренние модели становятся более упрямыми — и больше доверяют ожиданиям, даже если входящие данные им противоречат.
Ученые продемонстрировали это, периодически перемешивая сигналы: гудок, который ранее сообщал о появлении лица, вдруг начинал ассоциироваться с изображением дома. Ученые обнаружили, что со сниженным уровнем норадреналина предсказания были не только сильными, но и упрямыми. Участники, принявшие препарат, медленнее корректировали свои ожидания даже после того, как обстановка на самом деле менялась, — как будто считали, что их старые предсказания все равно работают.
Этот результат полностью соответствует идее, что норадреналин контролирует наше доверие к существующим моделям мира[220]. А еще он способен объяснить, почему пропранолол вдобавок облегчает чувство тревоги.
Обычно эффективность препарата как противотревожного средства связывают с эффектом, который он оказывает на физические симптомы, например, на время замедляет учащенное сердцебиение. В этом я не сомневаюсь. Но вспомните идею, которую мы обсуждали ранее: избыточная тревожность порой связана с избытком сигналов о неуверенности и нестабильности в мозге. Если это правда, то препарат, подавляющий норадреналиновую систему, может заодно подавлять и нейрохимические сигналы непредсказуемости. Соответственно, можно предположить, что тревога ненадолго отступает, потому что лекарство с помощью химических механизмов вызывает чувство, будто мир — стабильное и понятное место.
Но этими же нейромедиаторами можно манипулировать и наоборот. В этом смысле из лекарств наиболее интересен препарат, который часто прописывают для борьбы с симптомами синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), но фармакологические свойства делают его еще и инструментом для ученых, которые изучают нейрохимические механизмы обучения и предсказания.
Пропранолол подавляет норадреналиновые сигналы в мозге, а препарат против СДВГ усиливает их. Если уровень норадреналина связан с представлением вашего мозга о том, насколько стабилен мир, можно предположить, что при повышении уровня этого нейромедиатора мозг перейдет в противоположное состояние и начнет считать, будто мир изменчив и непредсказуем. Если пропранолол можно считать «синей таблеткой», то препарат против СДВГ, пожалуй, допустимо назвать «красной».
Дальнейшие эксперименты с влиянием препаратов на обучаемость и прогнозирование подтвердили теорию. В одном исследовании, проведенном Дженнифер Кук, прием препарата против СДВГ сопровождал решение задачи, похожей на «игру в прятки»[221]. Как и в предыдущих описанных экспериментах, участники должны были угадать, за какой фигурой спрятана небольшая награда; во время игры наблюдались как стабильные периоды, когда фигура, за которой находится награда, почти не менялась, так и волатильные, когда награду часто «перепрятывали».
Как вы помните, правильное решение задачи — адаптировать свою обучаемость к изменчивости обстановки: когда все стабильно, вам нужно дольше придерживаться прежних прогнозов, но вы должны быть готовы обновить свою стратегию и исследовать другие возможности, когда мир начинает казаться более изменчивым.
Джен и ее коллеги совершили интригующее открытие: повышение уровня норадреналина повышает умственную адаптивность. Когда обстановка становилась нестабильной, участники, принимавшие препарат против СДВГ, лучше адаптировались к этой волатильности и быстрее меняли свои прогнозы, заметив первые признаки перемен.
Этот эффект на вид противоположен эффекту пропранолола. Его прием (и снижение уровня норадреналина) заставлял участников вести себя так, словно мир стал более стабильным и предсказуемым. Они перестали менять прогнозы, предпочитая старые шаблоны.
А прием препарата, усиливающего норадреналиновые сигналы, делает мозг более чувствительным к вариативности непредсказуемого мира, благодаря чему он быстро меняет прогнозы, когда все начинает казаться ненадежным. Все это вполне соответствует идее, что норадреналин действительно играет главную роль в балансировке между нашими априорными ожиданиями и тем, что мир действительно нам говорит.
Эту простую историю о норадреналине, скорее всего, придется рано или поздно пересмотреть. Да, препарат против СДВГ влияет на его уровень в мозге, но воздействует он и на уровень других нейромедиаторов — например, дофамина[222].
Но даже если точные детали нейрохимической истории окажутся сложнее, результаты исследований уже сейчас сообщают нам важную информацию. Красная и синяя таблетки из «Матрицы» выглядят дикой научной фантастикой — и, собственно, таковой и являются. Но у нас уже сейчас есть таблетки — возможно, даже в вашей аптечке, — которые (пусть и намного менее заметно) могут манипулировать предсказательными механизмами мозга. Кажется вполне реалистичным даже предположение, что новые достижения науки в будущем позволят нам еще сильнее вмешиваться в процесс генерации теорий в мозге. Но если бы действительно существовало лекарство, которое способно изменить предсказательные процессы в мозге, захотели бы вы его принять? Хотите проглотить таблетку, которая усилит вашу уверенность во всем, что, как вам кажется, вы знаете? Или такую, которая вообще отключит предсказательную систему мозга и поможет вам сменить парадигму мышления?
Во многих идеологических и философских системах красной нитью проходит идея, что человеческий разум — своеобразная клетка, которая мешает нам видеть реальность такой, какова она на самом деле. Вот что писал Уильям Блейк: «Если бы каналы, через кои наши чувства воспринимают окружающий мир, были расчищены, то все сущее предстало бы перед человеком в своем истинном виде, то есть как бесконечная субстанция. А пока что человек уходит в себя все глубже и глубже, и весь сущий мир он может видеть лишь сквозь узкие щели в своей пещере»[223].
Эта идея часто всплывает и в описаниях мистического или духовного опыта, пережитого под различными воздействиями. Апофеозом жанра, пожалуй, можно считать «Двери восприятия» Олдоса Хаксли (1954)[224], где тот описывает преображение своего разума в ходе «путешествия». Вместо мира знакомых, понятных предметов он, как считал, был способен воспринимать истинную природу вещей, впервые смотря на них неискушенным взглядом. Глядя на вазу, стоявшую на столе, он утверждал, что смотрит не на необычную цветочную композицию, а на то, что Адам видел в день своего сотворения, — чудо нагого существования.
Этот контакт с нагим существованием кажется очень глубоким. Но нам не стоит всерьез воспринимать цветастый рассказ одного любителя изменения сознания. В конце концов, через несколько страниц Хаксли уже рассказывает, как ему кажется, что он видит лицо Бога в складке своих брюк.
И Блейк, и Хаксли разделяют общую идею: человеческий разум сам создает для себя завесу, которая скрывает от нас некую истинную реальность. Эти двое наверняка предложили бы нам ослабить влияние существующих моделей мироустройства на ваше мышление: настроить мозг на «настоящие» сигналы из окружающего мира, ослабить хватку предвзятых теорий, позволить нашему внутреннему миру измениться. Мы должны стремиться отбросить эту завесу, выползти из пещеры и избавиться от иллюзий, созданных для нас мозгом.
Возможно, это вполне естественное желание. В конце концов, я не раз говорил вам, что, завернувшись в кокон из полезных, но неверных теорий, наш мозг становится жертвой ошибок восприятия и неверных концепций. Смотря на мир сквозь пачку ложных фильтров, вы будете видеть галлюцинации, оторванные от базовых истин.
Но это не значит, что нужно отключить предсказательную систему мозга. В конце концов, из этой главы вы узнали, какой была бы наша умственная жизнь, если бы мозг слишком поспешно отбрасывал сформировавшиеся теории, а парадигмы в нашем уме постоянно менялись.
Написав, что чистый разум видел бы все бесконечным, Блейк идеально диагностировал проблему. Мы, связанные существа, неспособны осмыслить ненадежный, неоднозначный мир, основываясь только на входящих данных. Сигналы, которые мы получаем от окружения, совместимы с бесконечным числом возможностей. Единственный шанс отделить сигнал от шума мы получим, если начнем смотреть на мир сквозь призму какой-то модели.
Отбросить оковы устоявшихся моделей мировосприятия кажется заманчивой идеей, но когда мы слишком легко отмахиваемся от прогнозов мозга, нас подстерегает опасность совсем другого рода. Да, адаптироваться к нестабильному миру полезно. Но если полностью оторваться от сформированных теорий, то внутренний мир станет крайне шатким. Отказавшись верить в прогнозы мозга, мы можем начать верить в неправдоподобное. Более того, если мы слишком легко отринем предсказания и гипотезы, выдвигаемые мозгом, то вовсе не обретем безмятежность и покой, подобные нирване. Если позволять парадигмам мозга быстро и резко меняться, мы можем погрузиться в пучины тревоги, оставшись один на один с нестабильной реальностью, которую больше не можем воспринимать с уверенностью.
В словах Уильяма Блейка есть зерно истины. Двери нашего восприятия действительно мутны и переливчаты — и окрашены теориями и моделями, созданными мозгом. Но если нейробиологические данные о волатильности чему-то нас и учат, так это тому, что, очистив каналы восприятия от всех этих моделей, мы не станем видеть лучше. Возможно, иногда реальность мы наблюдаем сквозь туманные призмы, созданные нашим разумом, но «нефильтрованного» зрения не существует: без фильтров мы неспособны ничего воспринимать в принципе.