Теперь голая фактография является моим уделом.

1. Это длинная история, но однажды я кончил тем, что обедал в компании Маргарет Тэтчер, Михаила Горбачёва, Салмана Рушди, Ринго Старра, Генри Киссинджера, Джоан Дидион и других знаменитостей.

Случилось это в цитадели британской консервативной партии – в Карлтон-клубе, что находится на Сент-Джеймс-стрит в сердце Лондона.

Сразу должен признаться: я питаю слабость к английским клубам с тех пор, как познакомился с творчеством Ивлина Во, повесть которого «Незабвенная» стала моим любимым произведением в ранней юности.

Но, разумеется, попасть в настоящий лондонский клуб – дело нелёгкое, ведь нужно быть его членом, а я никогда ничьим членом не значился.

И всё же мне удалось побывать в нескольких элитарных клубах благодаря знакомству с Асимом Баттом – отпрыском пакистанских эмигрантов, родившимся и выросшим на восточной окраине Лондона.

Дело в том, что Асим работал продавцом в тёмном и тесном магазинчике в Ист-Энде, где продавалась исламская традиционная одежда, в том числе чёрные женские халаты, закрывающие тело с ног до головы, с волосяной сеткой на лице.

Как называется это платье?

Паранджа, или бурка.

Мы с Асимом неоднократно наряжались в эти самые бурки и в таком виде беспрепятственно проникали в самые изысканные клубы: в «Оксфорд и Кембридж», в «Реформу», в «Клуб ВВС, морской и воздушный», в «Синюю бороду», в «Клуб Путешественников», в «Клуб Ветеранов», в «Клуб Ист-Индии» и в довольно-таки мрачный клуб под названием «Перчатка и ботинок», где собирались джентльмены, лишившиеся одной или двух конечностей.

Я наслаждался чудесами и нелепостями этих почтенных учреждений британской обрядности: в одном клубе к обеденным столам были прикреплены пюпитры, предназначенные для тех, кто имеет привычку читать, поглощая завтрак или ужин; в другом стояли старинные весы, а рядом – специальная книга, куда члены клуба записывали свой вес до и после обеда; в третьем позволялось курить лишь трубки и ни в коем случае сигары; в четвёртом женщины могли появляться только в декольте и шляпках с вуалью.

И как же нам удавалось проскользнуть в мусульманских женских нарядах в эти твердыни английской традиции?

Честно говоря, сам не знаю как.

Это осталось секретом Асима: он что-то нашёптывал привратнику на ухо, а потом показывал какую-то золочёную карточку – и нас впускали без проблем.

Я был рад каждой клубной авантюре и не надоедал Асиму расспросами.

2. Стоял тёплый июньский вечер; улица Сент-Джеймс пахла пылью и выхлопными газами.

Я потел в своей бурке, но предвкушал приключение, как Отто Лилиенталь.

Карлтон-клуб – респектабельный, как похоронная контора – распахнул перед нами свою чёрную полированную дверь.

Асим сунул под нос охраннику таинственный золочёный пропуск, и мы вошли в святая святых консервативной партии.

По импозантной каменной лестнице мы поднялись на второй этаж, в обеденный зал.

Помню, там стоял мраморный бюст Веллингтона и висели портреты Дизраэли, Черчилля и других начальников.

Столы в зале были покрыты белоснежными скатертями, на них блистало серебро вилок и ножей.

Стены были отделаны инкрустированным деревом.

Люстры источали приглушённое сияние.

Зал был пуст, только в дальнем углу какая-то компания расположилась за большим круглым столом.

Мы с Асимом прямо туда и направились.

Каково же было моё потрясение, когда я рассмотрел через прорезь своей бурки двух сидящих: Маргарет Тэтчер и Михаил Горбачёв!

И за тем же столом: Ринго Старр, Салман Рушди, Джоан Дидион, Майк Тайсон и Генри Киссинджер.

Леди Тэтчер воззрилась на нас и молвила:

– Присаживайтесь, дорогие мои, мы вас заждались совсем.

Я сел рядом с ней, а Асим возле Киссинджера.

Тэтчер наклонилась ко мне:

– Я сегодня, наверно, ужасно выгляжу. Мне бы тоже не помешала паранджа.

И действительно, у неё был усталый вид, словно она перестаралась с разными политическими проектами.

Я хотел быть вежливым и прошептал:

– Ваш вид не имеет значения, вы ведь уже замужем. Так что вам не о чем беспокоиться.

Она как-то кисло осклабилась.

Тут в разговор вмешался Горбачёв:

– Маргарет ещё хоть куда и могла бы стать президентом Российской Федерации!

Ринго Старр возразил:

– Быть президентом – это, должно быть, очень утомительно. Мой девиз в жизни: НИКОГДА И НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ СЕБЯ НЕ УТОМЛЯЙ!

– Ну, это не моя философия, – скривилась леди Тэтчер. – Ваш девиз не имеет ничего общего с настоящей философией.

– Да нет, – возразил Салман Рушди, внимательно всё слушавший. – Философия связана с утомлением. Например, когда вы просыпаетесь утром и только-только продираете глаза, то иногда даже не можете вспомнить, кто вы и какая у вас фамилия. А потом вдруг вспоминаете и на вас снисходит великое утомление! Понимаете, о чем я? Разве это не философия?

– Лично я, когда просыпаюсь, сразу вспоминаю, кто я, – сказал Горбачёв. – Я прекрасно помню, что был президентом СССР и что меня лишил президентства этот алкоголик Ельцин, но я всё равно чувствую себя прекрасно и нисколько не горюю. И даже если я вдруг вспоминаю о Чернобыле или ядерной угрозе, то тоже не утомляюсь, а скорее возгораюсь и возмущаюсь!

В подтверждение своих слов он ударил кулаком по столу – да так, что вся посуда зазвенела.

Майк Тайсон, который сидел на другом конце табльдота, вдруг бурно расхохотался и крикнул:

– Я хочу быть папой римским! Я хочу отвести вас всех к реке Иордан и крестить во имя живой жизни! Я хочу, чтобы вы заново родились! Я хочу, чтобы вы в новой жизни были праведными и совершенно невинными, как слепые котята!

Генри Киссинджер хмыкнул:

– Майк, ты слишком много хочешь! Лучше просто захоти Жизель Бюндхен!

Между тем леди Тэтчер прикончила большой кусок творожного торта и потребовала у официанта ванильное мороженое с сиропом.

– А вы верите в ядерную войну? – спросила она, ткнув в меня маленькой серебряной вилкой.

Я поколебался и ответил:

– Честно говоря, нет. Как и большинство людей, я не верю, что две ужасных вещи могут случиться одна за другой без перерыва.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Тэтчер.

– У меня сегодня уже был приступ геморроя.

– Ах вот как! В таком случае, я бы посоветовала вам не пить слишком много красного вина, когда вы едите красное мясо.

Тут только я заметил, что мне до сих пор не принесли ничего съестного, хотя под ложечкой у меня сосало.

– Я бы хотел такой же торт, как у вас, – промямлил я, глотая слюнки.

– That’s silly! – вскричала Тэтчер. – Вам обязательно нужно съесть омара! У них великолепный омар сегодня! И скажу по секрету: в кулинарии мясо омара считается деликатесом не напрасно. Если вы будете ежедневно кушать мясо омара, то избежите импотенции и апоплексического удара!

– Thank you, в таком случае я хочу омара.

Тэтчер щёлкнула пальцами и крикнула «псст!», но официант почему-то не появился.

Тогда она обратилась к Ринго:

– Принеси нам белого мяса омара и белого вина с Мадагаскара. Причём мясо сначала, а вино после!

Потом она сказала:

– Я очень люблю русских. Они щедры и великодушны. Особенно они щедры, когда у них есть деньги и их сопровождают дети и внуки. Однажды я была знакома с Мишей Голицыным из древнего княжеского рода. Он жил в Монако. Это, кстати, одно из лучших мест на свете. Миша считал меня самой красивой женщиной в мире, но он слегка боялся своей жены из рода князей Хованских. Поэтому мы встречались тайно. Он обычно говорил: «Иди, купи себе что-нибудь в универмаге „Selfridges“ – что угодно, но только быстро!» Он боялся, что его жена застукает нас вместе.

– Наверное, это было ужасно? – спросил я.

– Да, это было ужасно! Но я его всё равно обожала. Однажды я ему сказала: «Хорошо, я пойду в универмаг и куплю костюм для моего мужа. Он будет тебе очень благодарен».

Я рассмеялся, хотя паранджа мне немного мешала.

Миссис Тэтчер тоже расхохоталась, показав свои идеальные зубы.

В этот момент Ринго поставил передо мной огромное блюдо с мясом омара.

Но, увы, я не успел притронуться к деликатесу.

3. – Здравствуйте! – раздался сзади важный девичий голос.

Я вздрогнул и резко обернулся.

Надо мной стояли две знаменитости из российского арт-коллектива Pussy Riot – Надежда Толоконникова и Мария Алёхина собственной персоной.

Судя по всему, они только что вошли в зал и сияли от удовольствия и косметических ухищрений.

Толоконникова была наряжена в роскошное красное платье с крупной флуоресцентной надписью «RESISTANCE», а на Алёхиной красовалась кожаная мини-юбка и фиолетовая шуба.

Их сопровождал Элтон Джон – английская поп-звезда в жабо и жёлтых ботинках.

– Ай! – вскричала Маргарет Тэтчер и почему-то уставилась на меня с превеликим испугом.

– Ого-го! – подал голос Майк Тайсон.

– Что-то не так? – спросила Джоан Дидион, подслеповато щурясь.

Генри Киссинджер вскочил со стула:

– Нужно вызывать констеблей!

– Зачем? – возразил Майк Тайсон. – Мы и сами разберёмся.

Один прыжок – и великий боксёр оказался рядом с Асимом, спрятанным под буркой.

Тайсон сорвал с моего друга паранджу: открылся бледный маленький пакистанец с растерянной улыбкой.

– Ах вот оно что! – закричал Генри Киссинджер, рассерженно потрясая кулаками.

А леди Тэтчер сощурила глаза и сказала:

– Какой гнусный обман. Мы ведь думали, что это Надя и Маша пришли сюда в бурках, чтобы было веселее. А оказывается, к нам нагрянули супостаты. Взять их!

Майк Тайсон навалился на меня всем своим многопудовым телом, и я услышал, как трещат мои кости.

Справиться с чемпионом не было никакой мочи.

4. Через минуту мы с Асимом стояли без бурок, выставленные на позор и осмеяние всего Карлтон-клуба.

Леди Тэтчер произнесла короткую диатрибу:

– Наши дорогие Надя и Маша опять разоблачили скрытых врагов демократической культуры. Браво, Маша и Надя! Вы явились вовремя: два анонимных негодяя, две безродных канальи не смогли осквернить наш банкет равноправных! Эти уроды нелегально проникли в Карлтон-клуб, скрывая свою грубую внешность под национальной одеждой, чтобы надругаться над традициями Запада и Востока. Однако слабосильные интриганы не смогли осуществить свои злостные планы. Карлтон-клуб не имеет ничего общего с ряженым балаганом! Вы – два шарлатана, два низкопробных профана! Вы наверняка наркоманы и клептоманы! Прочь из нашего ресторана! Валите в свои дешёвые кафешантаны!

Тут Майк Тайсон схватил меня за нос, а Ринго сдавил Асиму ухо, и они потащили нас из обеденного зала вниз по парадной лестнице на первый этаж – к входной двери.

Эта чёрная лакированная дверь была уже открыта привратником настежь: нас явно собирались выкинуть наружу.

5. И тут я вспомнил замечательного французского поэта Франсиса Понжа.

Дело в том, что у него есть чудесное стихотворение под названием «Удовольствие двери».

Вот оно:

Короли дверей не касаются. Им незнакомо это благо: толкать вперёд, осторожно или резко, одно из этих привычных больших панно, а затем, обернувшись к нему лицом, возвращать его на место – заключать в объятия дверь.

Какая радость: схватить за брюхо с фарфоровым кольцом это высокое препятствие одной из комнат; по ходу быстрого сближения шаг немного зависает, раскрывается глаз и всё тело обустраивается в новом пространстве.

Оно всё ещё придерживает её дружеской рукой, прежде чем решительно оттолкнуть и закрыться – что приятно обеспечивается щелчком мощного, хорошо промасленного рессора.

Вспомнив это превосходное стихотворение в прозе, я попытался ухватиться за дверь Карлтон-клуба – и мне это удалось на секунду.

Я держался за бронзовую ручку двери, а Майк Тайсон изо всех сил тянул меня наружу.

Я подумал: «А вдруг он меня разорвёт, как червяка, на две половинки?»

И ещё подумал: «Какого чёрта? Зачем мне все эти придурки – Киссинджер, Тэтчер, Горбачёв, Толоконникова, Рушди? Зачем этот дурацкий Карлтон-клуб и его члены? Неужели я сам такой же дурак, как эти леди и джентльмены?.. Да ведь нет же!.. Не может этого быть! Не такой я!»

И, держась за чёрную дверь, повиснув в мёртвой хватке боксёра, я сильно затосковал о Франсисе Понже, который умел получать удовольствие от самых простых вещей: сигареты, стола, листа бумаги, дерева, куска мыла.

Он считал, что все вещи хотят выразить себя и в своей немоте ожидают пришествия Слова, которое раскроет их скрытые глубины.

Неодушевлённые предметы претерпевают человеческое невнимание с тайной надеждой: вот придёт истинный пиит и их наконец восславит.

Вещи, как и люди, ждут Мессию.

6. А если никто уже не придёт, кроме Тэтчер и Рушди?

Придёт, обязательно придёт, глупышка.

Повиснув на двери – между Сент-Джеймс-стрит и Карлтон-клубом – я ждал Франсиса Понжа, который меня в моей немоте оязычит.