Если Бог существует, то он должен сопровождать нас от рождения до смерти.

Так оно и есть: это – моя мама.

Она меня родила и кормила.

Обувала и одевала.

А потом куда-то делась – возможно, я стал атеистом?

И вдруг она снова появилась.

И уже всегда тут, хотя и умерла два года назад в государстве Израиль.

Часто она приходит во сне.

Часто является в мыслях.

А иногда во время обеда вдруг возникнет – и еда застревает в горле.

Звали её Алла.

Ей было восемьдесят шесть лет от рожденья.

Её похоронили в пустыне возле Беер-Шевы.

Выкопали в песке ямку и закопали.

Хоронили двое – моя бывшая жена Люда и сын Женя.

А я на похоронах не был.

Боюсь ехать в это страшное государство – Израиль!

Ухаживать за ней я тоже не поехал.

Да мама этого и не хотела.

Она сказала по телефону:

– Запомни меня молодой и красивой. А сюда – ни шагу.

Издатель Кудрявцев, услышав, что я не ухаживал за больной мамой, сказал, что это подлость.

Я и есть подлец – от пупка до пяток.

И от пупка до макушки.

Единственное исключение – сердце.

– Сердце у тебя хорошее, – говорила мама.

И она это знала лучше Кудрявцева, у которого скупое судейское сердце.

Мама, ах, мама!

Я помню, как она покраснела, а потом побледнела, когда увидела наши с Варькой непристойные рисунки.

Она сказала:

– Это порнографично.

Я возразил:

– Это не порнографично, а эротично!

– А в чём разница? – спросила мама.

– Разница в том, что эротическое искусство – это часть искусства жизни. Это алфавит, грамматика и сложный синтаксис наслаждений. Это не просто учебник любовного ремесла, но и образы радости и счастья. А порнография связана с элементарным стимулированием – чтобы вагина увлажнилась, чтобы член поднялся. Это отделение секса от любви, понимаешь? Это секс как товар и приманка.

Мама подумала и согласилась.

А когда-то давно я кричал на неё: «Пошла на хуй!»

А когда-то в Вене обнял и поцеловал на прощанье.

– Сынок, я тебя не узнала, – сказала она в аэропорту при встрече.

А потом, когда увидела меня босиком:

– Ноги как в детстве.

В маме умертвитель сшибался с оживителем – как во всех нас.

Она была вся из осколков.

То мама, то баба, то сука, то святая, то дурная, то чумная, то бабушка, то девочка, то птичка…

Как сказал Сесар Вальехо: «Моя мать смотрела на меня с сожалением, потому что я состарился в своём времени, а в её времени никогда не состарюсь».

Жена моего отца слушала меня, сидя в Вене, и её смертный взгляд скользил по моему лицу, не узнавая.

То тот осколок осилит, то этот.

То оживитель небесный, то мракобесный умертвитель.

Ох уж эти осколки, ошмётки, огрызки…

Мы либо умерщвляем себя напрочь, либо оживляем по крупице.

И других тоже – по крупице или напрочь.

Либо – либо.

Мама это хорошо умела.

В этих делах она была несравненна.

Но главное в ней было не это.

Главной была девочка Алла.

Она рассказала мне в Берлине, что в детстве на Сахалине не уберегла щенка, с которым гуляла.

Он сорвался с поводка и попал под колёса грузовика, вёзшего солдат на учения.

И моя старая мама – девочка Алла – не могла сдержать слёзы, они текли по её морщинам.

Этого щенка звали Волчек.

Когда я тебя вспоминаю, мама, то вижу Волчека с девочкой Аллой.

Не мать, не старуха, не жена моего отца, не сварливая баба, не Мaman Луиз Буржуа, а девочка с острова Сахалин, где она щенка потеряла.

Мама, ты слышишь?

Ты не в той беер-шевской могиле, не в безбрежной чужой пустыне, не в государстве Израиль.

Ты со мной, в моём нищем, разодранном сердце, – дорогая девочка Алла.

И снова я повторяю, как в телефонную трубку:

– Ты приедешь ко мне в Лиссабон? Обязательно, мама.