Дьяволу, сестра моя, решительно не занимать орудий в войне с нашей святой Церковью, по-прежнему гонимой.

Я получила твою картину. Хорошо, что больше ее никто не видел. Как бы я показала ее другим? Мне кажется, дорогая моя Плаутилла, лицезрение непристойностей, написанных Понтормо, повредило твой ум. Неужто ты думаешь, что восхвалять Господа нашего Иисуса Христа можно, подражая манере этого окаянного содомита? Надо ли напоминать тебе, что сейчас он милостью Божией горит в аду? Конечно нет.

О, эта плоть! Кажется, прости Господи, будто тело разом охвачено разложением и похотью, пробуждая низменные инстинкты у тех, кто его окружает и кому полагалось бы лить слезы при виде этого зрелища, а не впадать в экстаз. «Дух животворит, плоть не приносит никакой пользы»^{16}. Неужто ты забыла слова Иоанна? Простая служанка, живопись умудрилась, подобно шлюхе, искусить немало сынов Церкви и в итоге вселила в оную плотское желание. Так женщины порой смешивают яд с мукой и, не думая об осторожности, прячут его в разных местах, чтобы поубивать вредителей. Но их дети находят спрятанное, съедают яд вместе с мукой и от мукú умирают.

Цель живописца — внушать людям добродетельные мысли через надлежащее изображение, ведь точно так же пища отталкивает, если придать ей отвратительный вид, или, напротив, возбуждает аппетит, будучи предъявлена во всей красоте и великолепии. Отчего, милая сестра, ты решила сменить прежнюю манеру, такую чистую, правдивую, невинную? Молю тебя, опомнись ради бога, пока лукавый окончательно не проник в твое нутро. Приди в себя, Плаутилла. Жду твоего следующего приезда. Мы начнем новый портрет. Ничего ведь не изменилось? Все вернется на круги своя.