Мессер Винченцо, поверьте, я в отчаянии, что не принял вас лично по вашем возвращении, но рассчитываю, что вы дождетесь меня, прежде чем отправиться в Феррару, и мы вместе попируем, празднуя встречу. Внезапная поездка пришлась как никогда некстати, в разгар карнавала, когда представления могут срываться в последнюю минуту, и я нужен всем, чтобы улаживать множество проблем: то декорации, то сено для лошадей, то надо починить колесо повозки, или порванный костюм, или выловить из Арно пьяного музыканта… В Ареццо я, разумеется, подался не ради собственного удовольствия, меня вызвал городской Совет приоров, в который я вхожу и некоторое время назад с одобрения герцога был избран его гонфалоньером[74]. Совету потребовалась моя помощь в одном весьма непростом деле: уже несколько месяцев в лечебнице в Ареццо располагаются монахини, укрывшиеся там после того, как война в Сиене заставила их покинуть родной монастырь. Совету не удается их переселить, а между тем лечебница никого не принимает, поскольку все койки заняты сестрами. Судя по всему, они настроены скорее дать себя убить, чем освободить место. Вот меня и просят уладить этот casus belli^{13}.

Но не буду больше утомлять вас этой чепухой, возвращаюсь к занимающему нас предмету. Я очень рад, что вы увидели фрески, поскольку хотел знать ваше мнение о переписанной части Всемирного потопа с этой грубой границей, которую я никак не могу себе объяснить. Вы же знаете: Понтормо никогда не позволил бы себе оставить исправление зримым и переделал бы работу целого дня — во всяком случае, тело Ноя, овцу справа и ноги жирафа, чтобы дойти до угла, образованного стеной. Меня вдруг посетила странная мысль: что, если эту часть фрески переписал не он? Если Ноя, овцу и жирафа переделал кто-то другой? Но зачем? Не знаю, как к этому подступиться. Пусть мое предположение невероятно, не более вероятна и версия, будто Понтормо не удосужился скрыть границы. Я как мог тщательно исследовал фрагмент, и вывод вверг меня в еще большую растерянность: рисунок настолько схож со всем остальным, что не позволяет сомневаться — это один и тот же автор. Впрочем, в выборе цвета, насколько я могу судить теперь, когда работа почти просохла, есть нечто такое, что, по правде говоря, неуловимо отличается, диссонирует, словно Понтормо добавил насыщенности и без того ярким краскам, которые всегда любил: розовый цвет набедренной повязки Ноя, синеватые отливы на спине у овцы, светло-желтая шкура жирафа… как будто все это переписывалось второпях, без учета изменений после высыхания.

Право же, мессер Винченцо, не стоит придавать слишком большое значение бреду сумасшедшего, коим я сделался, рассматривая это дело со всех возможных сторон. Сам не знаю, зачем веду рассказ, в котором концы с концами не сходятся. Мало мне было сомнений, зародившихся при изучении фрески, я решил снова взглянуть на картину «Венера и Купидон», которую герцог хранит в гардеробной. Не знаю, что я рассчитывал там увидеть, хотя, вообще-то, знаю слишком хорошо, да только не обнаружил: картина эта, безусловно, копия с картона Микеланджело, но я почти уверен, что вся она выполнена рукой Понтормо, никто больше не мог перерисовать лицо и изобразить дочь герцога. Во всяком случае, следов этого я не нашел. Между тем, друг мой, раз вы видели фрески, не могли бы вы посетить дворец, чтобы, в свою очередь, рассмотреть там Венеру с лицом Марии и поделиться со мной впечатлениями? Быть может, ваша проницательность поможет заметить то, что от меня ускользнуло.

Я же тем временем надеюсь придумать, чем задобрить моих монахинь, чтобы ускорить собственное возвращение, как только это станет возможным, и заключить вас в объятия. Отправляйтесь же к Гадди за бутылью треббьяно, я вернусь с Божьей помощью — глазом моргнуть не успеете.