О, мой маэстро! Ну вот, пора. Пришло время платить по счетам. И это очень просто, коль скоро я всем обязан вам. Хочу сказать, что ни о чем не жалею. Близок час, когда мне придется сойти в могилу, и теперь я вспоминаю ваши слова: «Если Господь дарует долгую жизнь этому юноше, он возвысит наше искусство до небес». Было чем гордиться мне, ребенку! Но и какое бремя. Ангел Господень, что ты наделал? С того дня всю свою жизнь я посвятил оправданию твоего пророчества. Могла ли мне достаться более благородная задача? Но при этом какими страданиями пришлось за нее заплатить. Я и правда поднялся до небес, но потом сверзился оттуда. На верхних панно в Сан-Лоренцо я изобразил Адама и Еву, смотрю теперь на них и понимаю как никто: тем больнее падение. В чем я провинился? Не знаю.

Приезжайте, маэстро! Мессер Микеланджело, я с ума схожу от одиночества. Нальдини меня ни в грош не ставит, глумится, крадет мое мясо. Бронзино зарится на мое наследство. Аллори всем семейством обходительны, как с дряхлым стариком. Герцогиня терпеть не может мои фрески. Герцог жалеет, что отдал мне заказ. Варки в лицо лыбится, но ни одного сюжета капеллы не одобрил, а ведь мы их вместе с мессером Риччо придумывали. Он теперь заперт с сумасшедшими, куда и меня бы вскорости упекли, оставайся я на этом свете. Все против меня ополчились и дрожат перед папой, а я тем временем дристаю кровью. Если Господь таким образом дает мне знать, что покинул меня, лучше способа не сыскать, но думается, он также невзлюбил Тоскану, Рим и вообще всю Италию. Даже мой краскотер воротит нос от работы и цепляется ко мне каждый божий день.

Будь проклят Медичи! Герцог одной рукой дает, другой отнимает. Достойно ли это поведение государя? Я отдал одиннадцать лет своей жизни, украшая для него церковь. Он же, право слово, и двух лет не пройдет, как все уничтожит, а если не он, то об этом позаботятся его потомки, ведь эта семейка теперь считает Флоренцию своей собственностью. Проклятый род. Пусть не утруждаются! Я не позволю, чтобы мое творение сбил кто-то другой. Прощай, мой Всемирный потоп! Прощай, Воскресение из мертвых. Прощай, Вознесение душ. Прощайте, Ной и святой Лаврентий, стоившие таких трудов. Но что знают эти люди о чужом труде? О теле, изможденном служением искусству? Определенно, дело это скорее кропотливое, чем выгодное! Когда, исполнившись дерзости, с помощью красок пытаешься копировать нечто существующее в природе, чтобы все казалось точно таким же или даже лучше, чтобы работы выглядели богаче и полнились разнообразием, когда создаешь яркое сияние, ночные огни и иное подобное свечение, облака, пейзажи, далекие и близкие, здания в вариациях перспективы, животных всевозможных видов и расцветок — словом, все, что можно изобразить в одной сцене, но невозможно точно так же встретить наяву… Да еще пытаешься показать эти вещи лучше, чем есть, средствами искусства придать им грациозность, расположив и скомпоновав наиболее удачно. Что знают они о техниках, будь то фреска, масло, темпера или клей, требующих огромного опыта в обращении с разными красками, понимания, какой они дадут эффект, как смешиваются в различных сочетаниях, светлых и темных, обязывающих иметь представление о светотени и бесконечных комбинациях бликов?

Ах, как я тоскую по временам, проведенным в Чертозе, когда я писал Гефсиманский сад[108]. Аньоло тогда был совсем юн и красив, как ангел, которого он изобразил. Слухи о чуме, опустошавшей Флоренцию, до нас долетали редко, дни протекали мирно, и я был счастлив как никогда более. Чума во Флоренцию, быть может, еще вернется, — и вслед за Савонаролой я не далек от мысли, что это будет правильно! — но безмятежных дней, как в Галуццо, нам не видать. От минувшего счастья остается лишь горечь потерянного рая.

Но я не уйду, хоть как-то не отомстив. Представьте себе, картон с вашей Венерой по-прежнему у меня. Герцог и герцогиня оскорбляют меня презрением. Не будет ли справедливо ответить тем же? Я готовлю им одну шалость, для которой ваш картон и послужит. Им не нравятся обнаженные? Ну-ну! Пусть в последний раз взглянут на мои художества.

Так же как Леонардо и вы в зале Совета[109], я оставлю свои фрески незавершенными, их будет ждать та же судьба. Живопись — золотое руно, добытое в аду, она недолговечна. Ну и пусть! Что есть, то есть. Перед смертью у меня одно желание: чтобы мои росписи предстали очам божественного Микеланджело. Из всех вы единственный до конца понимаете, что это значит: превзойти природу, пытаясь придать фигуре характер, заставить ее ожить на плоскости.

Взгляните на мои фрески, всего раз! Прошу, приезжайте посмотреть на них и посмотреть на меня. Не отказывайте в последнем желании обреченному, который уйдет вместе со своим творением. Только так я смогу спокойно умереть, очистившись от тлена, мирского и своего собственного. В конце концов, если что-то благородное здесь есть, так это рисунок. А человек — лишь бледное пятно на стене.