Как мудро вы поступили, сбежав отсюда в Рим, и какие же мы глупцы, что не последовали вашему примеру! Не возвращайтесь во Флоренцию, справедливость здесь больше не живет. Да, вы по праву ропщете на Карафу, ненавистника творцов, но он хотя бы не бросает их в тюрьму. Вот как герцог платит своим самым преданным слугам: мой лучший ученик, мой сын, мой друг — молодой Аллори арестован. Не знаю, какие работы Сандро вы могли видеть, когда он ездил на учебу в Рим, но не сомневаюсь, что вам, безошибочно подмечающему вдохновение и благодать, и одно и другое, должно быть, открылось в этом юноше.

В его комнате нашли эскизы с принцессой Марией, чьи черты уж больно напоминают ее же в образе нашей Венеры. Подумать только! К тому же он водит дружбу с Нальдини, а значит, мог попасть в мастерскую Якопо, вот и подозревается в том, что приложил руку к этой проклятой картине. А может, и к смерти нашего друга причастен — почему нет? Не важно, что Сандро всегда относился к нему с истинно сыновней почтительностью, что его сестра Алессандра потчевала нас ужинами, от которых Якопо был на седьмом небе, что вся родня Аллори обращалась со стариком в высшей степени уважительна. Сегодня для обвинения в убийстве ничего больше не надо. Сандро ударяет Якопо молотом со спины. Сандро пронзает резцом сердце человека, которого любил, как родной сын. Бедный Сандро! Несчастная Флоренция! Сколько лет в тяжких трудах служить герцогу верой и правдой, писать портреты Медичи, живых и мертвых, оформлять часовню герцогини, выполнять все их заказы, видеть, как мои картины дарят всем заезжим князьям, и вот мне награда. Долгое время я думал, будто могу рассчитывать на защиту герцога, ведь от долетавших до нас новостей о Тридентском соборе день ото дня все заметнее веяло костром. Но он ни перед чем не остановится ради тосканской короны! О, презренная покорность! Царствовать — значит карать, и если он решит, что голова моего Сандро — подходящая цена за власть, то без зазрения совести принесет в жертву жизнь невинного юноши. Чума на этих Медичи! Чума на здешний их дом и на дом толедский. Понтормо был прав. Уходит наша эпоха. Мир от нас отвернулся, нет нам в нем больше места, и те, кто им правит, заставят нас это понять, — говорил он.