Я больше не сидела в холодном подвале. Я была в душной тюремной камере со своим отцом, наблюдала, как он пишет письмо, которое я сейчас держу в руке. Как изливает свое сердце и душу на бумагу. Как он комкает письмо и выбрасывает его, прежде чем написать другую версию, но на этот раз фальшивую и горькую.

Только когда я перечитала письмо еще раз, до меня начал доходить его смысл. Немного. Совсем чуть-чуть.

– Почему он не послал тебе это?

– Потому что переживал. Потому что думал, что так я смогу жить дальше. Потому что хотел загладить свою вину за то, как ты была зачата. Потому что мы оба были так молоды. Потому что он считал, что поступает благородно. Выбери любую причину.

– А как ты думаешь – почему? – спросила я.

Мама улыбнулась:

– Из-за всего вышеперечисленного. И потому что он любил меня – и, вероятно, в тот момент это показалось ему хорошей идеей.

Тон мамы был легким, почти беззаботным, но теперь, прислушавшись, я уловила за ним что-то другое. Увидела, где начиналась боль. Или, может быть, она никогда и не прекращалась. Я проникла за фасад из дыма и зеркал, который мама показывала всем, включая меня. Особенно мне. Передо мной будто сидела какая-то чужая женщина, с которой мне только предстояло познакомиться. Даже стало грустно.

Теперь я все это видела.

– Насколько сильно тебя задело папино язвительное письмо?

Улыбка мамы исчезла. Она глянула на меня, и ее лицо застыло. А потом мама посмотрела мимо меня, сквозь меня.

– Первое письмо, которое я получила от Каллума, разрушило мою надежду, – наконец призналась она.

– Надежду на что?

Ее взгляд переместился из далекого прошлого в настоящее, прямо на меня.

– Письмо Каллума разрушило мою надежду, – повторила она.

Я пыталась ее понять. Мне казалось, я вижу так много, но одновременно так мало.

– Когда к тебе вернулась надежда? – спросила я. – Когда ты получила настоящее письмо?

Мама покачала головой.

– Когда же? – допытывалась я.

Может, я обманывала себя. Может, никакая надежда к ней и не возвращалась.

– Тебе было три с половиной, может, четыре года, – начала она. – Я читала тебе сказку на ночь, и в конце ты села, обняла меня и сказала: «Я люблю тебя, мамочка».

Тишина.

– И что? – спросила я.

– И… в тот момент я поняла, что мне есть ради чего жить. Ты стала моей надеждой.

– Все в порядке, мам. Тебе не нужно щадить мои чувства. – Мне пришлось с трудом сглотнуть, чтобы не расплакаться. – Я могу принять правду. Я уже большая девочка.

– Это правда, милая, – уверила она.

– Ты никогда не любила меня, мама. Ты даже не могла заставить себя… прикоснуться ко мне, и потребовались годы, чтобы понять это, а потом еще больше лет, чтобы смириться.

– Я слишком боялась, – призналась она.

Я замерла. Не ожидала, что мама такое скажет. Годами я снова и снова прокручивала этот разговор в своей голове, представляла, что бы сказала… если бы у меня хватило смелости. Все свои вопросы и все возможные мамины ответы. Но я не ожидала такого.

– Боялась чего?

– Когда ты была совсем крохой, я пыталась отгородиться от мира и уберечь тебя – и ты чуть не умерла. Когда я вышла из больницы, то ужасно боялась, вдруг это случится снова. Я заключила сделку с Богом, в которого не верила, но которого все равно опасалась. Пообещала, что, если Он убережет тебя, я никогда больше не причиню тебе боль. Никогда не поставлю себя в положение, в котором смогу причинить тебе боль.

Непрошеные слезы потекли по моим щекам.

– Ты сдержала обещание, – прошептала я. – Отряхивала пыль с моих разбитых коленей, опускала в холодную воду мои ушибленные пальцы, расчесывала мои спутанные волосы. Но никогда не обнимала.

Меня держали за руки, целовали в лоб, гладили по щекам – но никаких объятий. Мама словно всегда обходила меня стороной, никогда не окружала заботой и любовью. Я никогда не чувствовала, что это по-настоящему мое, никогда не чувствовала себя в безопасности.

– Я оберегала тебя, – объяснила мама.

– И я ненавидела тебя за это, – сказала я ей.

– Я знаю, – грустно кивнула мама. – Знаю.

– И письмо папы… ничего не меняет.

– Это я тоже знаю.