Я наблюдала, как он изобразил искреннюю, открытую улыбку, прежде чем ответить на заданный ему вопрос.

– Наша партия – это партия демократии и свободы. Мы разработали реформы, которые привели не только к лучшей жизни, но и к лучшему миру для всех наших граждан. Мы – партия, которая совершила переворот в сфере образования, позволив нулям получать образование наравне с Крестами. Мы – партия, которая вынудила нынешнее правительство уйти в отставку.

– И все же, министр, вы сейчас говорите о сокращении иммиграционных квот более чем вдвое и о выходе из Пангеанского соглашения, в котором говорится, что каждая страна должна принимать определенное количество просителей убежища в год.

– Мы просто реагируем на обеспокоенность нашей нации. Страна не обладает безграничным пространством и ресурсами. Большинство наших граждан считают, что приезжих уже достаточно, и, в отличие от нынешнего правительства, мы прислушиваемся к ним. Эта страна приняла столько нулей, сколько может себе позволить.

– Нулей, министр?

– Я оговорился, – быстро сказал Камаль Хэдли. – Конечно, я не имел в виду нулей как таковых. А иммигрантов в этой стране в целом.

– Несомненно, ваша новая иммиграционная политика в большей степени связана с тем фактом, что ваша партия становится чем-то вроде пустого места в политике этой страны? Разве это не просто ваша дешевая манипулятивная уловка, чтобы вернуть себе место на политической арене?

– Неужели я должен отвечать на это? – спросил папа.

– Нули в этой стране составляют менее десяти процентов от общей численности населения, и их вклад в наше общество в культурном и денежном плане неоценим. Неужели мы должны голосовать за партию, которая считает, что – цитирую – «эта страна приняла столько нулей, сколько может себе позволить»?

– Я уже сказал, что оговорился, – отрезал папа. – Мы говорим не только о нулях, но и об иммигрантах из множества других стран.

Отец стал извиваться, точно червяк на крючке, когда интервьюер подловил его на оговорке. На моих губах мелькнула невеселая улыбка. Папа старел. Он все еще красил волосы в черный, но морщины и мешки под глазами увеличивались всякий раз, как я видела его по телевизору, хотя лоб оставался подозрительно гладким. И глаза у него теперь были старыми. Очень старыми, но не очень мудрыми. Печальное сочетание. Папа вел себя как новичок в политике. Он позволял себе выходить из себя, и я была рада. Мой отец… лицемерный фанатик. Двуликий, как Янус: одно лицо он показывал публике, а другое – нам с мамой. Готова поспорить, что его вовсе не тревожило собственное отношение к нам двоим и к его внучке Калли-Роуз. Мы не влияли даже на его подсознание, не говоря уже о совести. Минерва и ее семья все еще пользовались благосклонностью. На мне она закончилась.

И у меня было больше десяти лет, чтобы смириться с этим. Отец оказался просто мужчиной, который присутствовал при моем зачатии, вот и все. Просто лицо на экране телевизора, лицо, на которое я могла смотреть с любопытством и отстраненностью. Но когда дело касалось моей дочери, все становилось иначе. Я никогда не прощу его за то, как он обошелся с ней, когда она пришла к нему. Как жаль, что страна не видела его в тот момент. Вот вам и все громкие речи о возвращении к основам и семейным ценностям.

– Министр, вы действительно считаете, что система квот для просителей убежища, которым мы в этой стране готовы помогать, справедлива – не говоря уже о ее законности?

– Мы не можем продолжать принимать всех, кто стучится в наши двери, – сказал папа.

– Значит, если, например, из-за крупной гражданской войны какое-то количество человек лишатся собственности, вы с радостью скажете им, что их примут в порядке живой очереди, а после того как наша квота будет заполнена, остальным придется вернуться туда, откуда они пришли, и кануть в забвение? – спросил интервьюер.

– Я думаю, что конкретные детали нужно будет обсудить с ПЭС, – начал папа.

– Но ваше предложение состоит в том, чтобы вывести нас из Пангеанского соглашения, ратифицированного Пангеанским экономическим сообществом, – напомнил интервьюер. – Разве это не поставит нас в довольно неловкое положение, если мы будем что-то обсуждать с ними?

– Избирательная комиссия возложила на эту страну несправедливое бремя в виде количества иммигрантов, которых мы должны впускать в нашу страну, – продолжил папа. – Я считаю…

Я больше не собиралась смотреть на этого человека. Он не стоил моего времени. Не стоил моих слез. А вот моя мама определенно стоила. Мне нужно было пойти и увидеться с ней, чтобы убедиться, что она окончательно бросила пить. Мама пугала меня до смерти во многих смыслах. Мэгги вошла в комнату как раз в тот момент, когда я вставала из кресла.

– Сеффи, можно с тобой поговорить? – спросила она, когда я проходила мимо нее.

Казалось, ей пришлось собраться с духом, чтобы хотя бы обратиться ко мне. Я обернулась:

– Да, Мэгги?

– Есть ли хоть какой-то шанс, что вы с Сонни опять сойдетесь? – ошарашила она меня вопросом.

Нахмурившись, я покачала головой. Сонни остался в далеком прошлом. Я даже не видела его уже почти год.

– Я надеюсь… Надеюсь, что это не я… В общем… Если ты хочешь жить с ним или с кем-то еще, я не буду тебе мешать, – сказала Мэгги.

Я промолчала. К чему это она?

– Я буду скучать по тебе… и по Калли, но пожелаю тебе всего хорошего и не буду пытаться тебя остановить, – продолжила Мэгги, краснея все сильнее. Она смотрела куда угодно, только не на меня. – Я просто хотела, чтобы ты знала.

– Жаль, что вы не сказали мне об этом много лет назад, когда это могло бы что-то изменить, – ледяным тоном ответила я. – Легко говорить об этом сейчас, когда мы с дочерью постоянно на ножах. Спасибо большое, Мэгги.

– Я хотела сказать в ту ночь, когда ты… вы с Сонни расстались. Но тогда это показалось некстати, ведь вы больше не были вместе.

О, Каллум, посмотри на нас с твоей мамой. Мы настолько далеки друг от друга, что она все еще думает о Сонни, в то время как я встречаюсь с Натаном.

– Сеффи, я… я так сожалею о том, что сказала и сделала, когда ты выписалась из больницы. – Увидев мое озадаченное выражение лица, она пояснила: – Когда… когда Калли была совсем маленькой. Когда ты была очень больна…

На самом деле я вовсе не гадала, о чем она говорит. А просто не могла поверить в то, что услышала, вот и все.

– Тогда я, должно быть, немного сошла с ума. – Мэгги покачала головой. – С тех пор я очень сожалею об этом.

– Вы серьезно? И вам потребовалось больше четырнадцати лет, чтобы извиниться?

– Сеффи, пожалуйста. Нам нужно поговорить…

– Поговорите со своим сыном, – усмехнулась я. – Заставьте его рассказать вам правду о Каре Имега и бесчисленном множестве других людей, которых он убил. Заставьте его держаться подальше от моей дочери.

– Дело не в Джуде и даже не в Каллуме. А в нас с тобой, – сказала Мэгги.

– Вы позаботились о том, чтобы любые отношения, в которые я вступала после Каллума, были обречены на провал с самого начала. Вы шантажом вынудили меня остаться в вашем доме. И теперь думаете, что извинениями все исправите?

– Сеффи, пожалуйста. Я просто хочу…

Но с меня было достаточно. Я больше не могла слышать эти глупости. Да, несправедливо с моей стороны. Давние угрозы Мэгги мало повлияли на то, что случилось со мной и Сонни, но я не хотела, чтобы она думала, будто ее принуждение ничего не изменило в моей жизни.

Потому что все же изменило.