Насыщенный, тяжелый аромат роз вызывал тошноту. Они были ярких оттенков: кроваво-оранжевые, кроваво-красные, кроваво-розовые. Их сладкий, резкий, почти непреодолимый запах сочетался с такими красками. Ветерок, танцующий вокруг них, еще больше усиливал их конфетный аромат. Я сидела одна на скамейке в парке, желая, чтобы этот запах забил мои чувства, вытеснив все остальное из головы.

Но ничего не вышло.

Я сидела на скамейке в парке и смотрела в пустоту, смотрела на своего отца, а цветы оставались где-то за гранью понимания. Моего отца звали Каллум Макгрегор. Его повесили за политический терроризм. За то, что он был насильником и убийцей. За то, что он был сукиным сыном.

И кем же тогда становилась я?

И куда это меня привело?

Замелькали воспоминания. Все эти странные взгляды, которыми обменивались мама с бабушкой Мэгги. Все эти тихие беседы между мамой и бабушкой Джасмин. Нежелание рассказывать мне что-либо о моем отце.

Вся эта ложь…

Неудивительно, что маме было невыносимо находиться рядом со мной. Каждый раз, когда она смотрела на меня, я напоминала ей о ком-то, кого она отчаянно пыталась забыть. Зачем мама вообще меня родила? Чтобы наказать себя? Меня? Бабушку Мэгги? Все те разы, когда она говорила мне, что я похожа на своего отца… Это было правдой? Я действительно похожа на него? Вела себя как он? Таила в себе зло, как он? Это мама имела в виду? И все те разы, когда она говорила мне, как сильно папа меня любил… И как сильно они с папой любили друг друга… Все это ложь. Я знала, как меня зачали. Каждый раз, стоило подумать об этом, мне хотелось умереть. А я все думала. Моя жизнь, которую я считала безопасной и спокойной, исказилась и разрушилась. Слова Тоби подхватили меня, закружили все выше и выше, а затем сбросили с такой высоты, что все кости разбились вдребезги.

Ты сейчас смотришь на меня, папа? Ты там, в аду, корчишься от злобного смеха над всеми письмами, всеми надеждами и мечтами, которыми я с тобой делилась, – как будто тебе есть до этого дело? Поздравляешь себя с очередной разрушенной тобой жизнью? Как бы я хотела, чтобы ты оказался сейчас передо мной, чтобы я могла сказать тебе, как сильно тебя презираю. Я хочу кричать об этом с самого высокого места, которое только смогу найти. Как бы сильно мама меня ни ненавидела, это не сравнится с тем, что я чувствую по отношению к тебе. Если бы ты был сейчас передо мной, а у меня оказался бы нож или пистолет, я бы без колебаний применила его.

Или нет…

Но не потому, что не смогла бы напасть. А потому, что, начав, не сумела бы остановиться.

Я ненавижу тебя, папа.

Мысли о тебе заставляют что-то глубоко внутри меня твердеть как цемент.

Я так тебя ненавижу.

– Эй, тут кто-нибудь есть?

Голос дяди Джуда заставил меня вздрогнуть. Как он добрался сюда так быстро? Зачем вообще пришел? Он сел на противоположный от меня конец парковой скамейки.

– Нам не обязательно разговаривать, пока ты не будешь готова, – сказал дядя Джуд.

Я отвернулась от него и уставилась прямо перед собой. Просила же его не приходить. Я не хотела произносить ни слова. Так мы сидели и сидели, никто из нас не нарушал молчания. И я была благодарна ему за это. Была так рада, что он не сел рядом со мной, не попытался обнять меня или что-то в этом роде. Иначе все мое тело превратилось бы в пузырь слез и упало бы на землю, чтобы никогда больше не подняться.

Мы долго сидели в тишине. Я раз или два взглянула на дядю Джуда, но он просто смотрел вперед или по сторонам. Наконец я почувствовала, что могу позволить себе заговорить.

– Ты тоже собираешься мне лгать, дядя Джуд?

– Никогда, – заверил он. – Калли-Роуз, ты… ненавидишь меня из-за того, что сделал мой брат? Я бы понял, если бы ты…

Я потрясенно повернулась к нему.

– Нет, дядя, конечно, я не ненавижу тебя. – Это даже не пришло мне в голову.

Я подождала еще несколько минут, пока ком в горле не пропал.

– Каким… каким был мой отец?

– С чего начать? – вздохнул дядя Джуд. – Что твоя мама рассказывала тебе о Каллуме?

– Только ложь. Она сказала, что он был младшим садовником, работал в доме бабушки Джасмин, – ответила я.

– Понятно, – протянул дядя Джуд. И от его тона у меня по позвоночнику прокатилась волна страха.

– В чем дело? – спросила я.

– Калли-Роуз, ты действительно хочешь узнать правду о своем отце?

– Конечно.

– Всю правду, а не то, что тебе говорили до сих пор. Не ложь и не недомолвки. Ты достаточно сильная, чтобы справиться с этим?

Я нажала на кнопку «пауза» в своей голове, чтобы мой разум больше не мог работать, не мог читать между строк моего дяди. Подумай, о чем он тебя спрашивает, Калли-Роуз. Достаточно ли ты сильна?..

– Дядя, я желаю знать, – наконец ответила я.

– Я хочу, чтобы ты помнила, Калли-Роуз, что я никогда не буду тебе лгать. Твоя мама – и даже моя мама – может подгонять правду, пока та не станет подходящей, но я – нет. Пожалуйста, не проси меня быть честным, если на самом деле этого не хочешь.

– Каким был мой отец? – снова спросила я.

Дядя Джуд медленно кивнул:

– Ну, во‐первых, твой отец не был садовником. Он бы не отличил один конец граблей от другого.

– Тогда кем же он был? – нахмурилась я. – До того как… До того как он стал… террористом.

– Каллум был… он был мечтателем. Но потом проснулся.

– Я не понимаю.

– Ты знаешь, что моя мама работала на Джасмин Хэдли?

– Бабушку Джасмин – да, я знаю.

– Так встретились две наши семьи. Так встретились Каллум и Персефона. Они выросли вместе.

– Значит, эта часть – правда?

– Эта часть – правда, – кивнул дядя Джуд. – Каллум некоторое время ходил в школу Сеффи, но ничего не вышло. Они его выгнали.

– Почему?

– В Дандейл-центре произошел взрыв…

– Я читала об этом, – начала я.

– И хотя наш отец не имел к этому никакого отношения, его арестовали, предъявили обвинения и признали виновным в терроризме. В «Хиткрофте» знали, что это чушь, но, по мнению школы, Каллум тоже оказался запятнан. Они решили, что не хотят, чтобы сын предполагаемого террориста ходил по их святым коридорам. Так что Каллума выгнали.

– Как тогда поступил мой отец?

– Он мало что мог сделать. Каллум остался вне игры. Ни одна школа его больше не брала. Брат пытался заниматься другими делами, но, как только потенциальные работодатели узнавали, кто он такой, ему отказывали в месте. Освободительное Ополчение десятилетиями боролось за равенство между нулями и Крестами, и Каллум присоединился к ним.

– Но ведь ОО – террористы, – нахмурилась я.

– Нет, они не террористы, – сказал дядя Джуд и нарочито спокойно добавил: – Нет, мы не террористы. Мы боремся за равенство для всех.

– Ты тоже в ОО? – Этого я не ожидала.

– Только в администрации, как Каллум. Твой отец отказывался участвовать во всем… деструктивном. Он писал статьи и письма, выступал на митингах, все такое.

– Но я же проверила. Его повесили за политический терроризм. В газете говорилось, что он похитил и… изнасиловал мою маму. Там говорилось…

– Каллум сделал все это только тогда, когда наш отец умер в тюрьме, – сказал дядя Джуд. – Думаю, часть брата тоже тогда умерла. Он хотел отомстить всем Крестам без исключения – а потом глава ОО приказал ему похитить твою маму. Это должно было вынудить твоего дедушку Камаля отдать много денег на нужды нашего движения.

– И хотя они с мамой выросли вместе, папа сделал это, – произнесла я, и горло снова начало саднить.

– До похищения они были любовниками. – Я видела, как дядя Джуд тщательно подбирает слова, и ничего не сказала, ожидая, когда он продолжит. – Думаю, Каллум тоже ненавидел себя за это, и, возможно… Возможно, то, что он сделал с Сеффи, было его способом наказать их обоих.

Наказать их обоих? Или наказать маму, сделав ее беременной? Я не была уверена, сколько еще «правды» смогу вынести.

– Знаешь, я не могу не винить себя, – вздохнул дядя Джуд. – Если бы я только знал, чтó ему приказали, – но я работал с другой ячейкой ОО на другом конце страны. И понятия не имел о похищении и обо всем остальном, пока Каллума не схватили.

– Это не твоя вина, дядя Джуд, – сказала я.

Он снова вздохнул:

– Я и не подозревал, что Каллум так полон… гнева против твоей матери и всех Крестов. Я должен был взять его под свое крыло. Должен был настоять на том, чтобы он работал со мной во благо всех членов нашего общества. Я понятия не имел…

Голос дяди Джуда прервался. Некоторое время мы оба сидели в тишине. Какой-то человек, который бежал через парк трусцой, остановился поболтать с другим, подошедшим с противоположной стороны. Мне стало интересно, о чем они говорят. О Крестах и Нулях? Мужчинах и женщинах? О правде и лжи? Или о своих последних тренировках? Да какая разница? Все это было так банально, так бессмысленно.

– Калли, мне дали письмо, которое твой отец написал твоей маме незадолго до смерти, – неохотно сказал дядя Джуд. – Я не уверен, что тебе стоит его смотреть…

Я повернулась к нему:

– Что там написано?

– Ничего хорошего… Но в нем есть правда.

Дядя держал в руке сложенный лист бумаги. Тот был коричнево-желтого цвета и выглядел так, будто в любой момент рассыплется в пыль. Но, как сказал дядя, в нем была правда, а именно этого я сейчас и жаждала. К добру это или к худу, но ничего другого мне не хотелось.

– Хочешь прочитать? – спросил дядя. – Думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы справиться, но скажи, если нет.

Я протянула руку. Дядя Джуд неохотно передал мне письмо. Я тяжело сглотнула, затем осторожно открыла лист – и прочла.

Сеффи!

Я пишу это письмо, потому что хочу, чтобы ты знала, как все обстоит на самом деле. Я не хочу, чтобы ты до конца своих дней верила в неправду.

Я тебя не люблю. И никогда не любил. Тебя мне просто заказали. Чтобы все члены моей ячейки в Освободительном Ополчении получили деньги, много денег от твоего отца. А что касается секса – ты оказалась под рукой, а у меня не было более интересных занятий.

Видела бы ты себя – как ты послушно лопала всю ту лапшу, которую я вешал тебе на уши, – про то, как я люблю тебя, как живу ради тебя одной, а раньше, мол, я боялся это сказать. Не знаю, как мне удалось удержаться от хохота, когда я увидел, что ты купилась на всю эту брехню. Как будто я мог полюбить такую, как ты, – Креста и, хуже того, дочь одного из злейших моих врагов. Секс с тобой был для меня способом поквитаться с твоим отцом за то, что он вел себя как козел, и с твоей мамашей за то, что все эти годы глядела на меня, поджав губы. А теперь ты беременна.

Вот от этого я в восторге. Теперь весь мир узнает, что ты носишь моего ребенка, пустышкино отродье. За одно это стоит умереть. Придешь ты на мою казнь или нет, я обязательно скажу всему миру, что ты носишь моего ребенка. МОЕГО. Даже если ты от него избавишься, все всё равно узнают.

Но никто никогда не узнает, насколько ты мне отвратительна. Меня с души воротит от одной мысли о тебе, а когда я вспоминаю все, что мы вытворяли наедине в той лачуге, тошнит физически. Одна мысль, что я и правда целовал тебя, лизал, трогал, что мое тело соединялось с твоим… Мне все время приходилось думать о своих бывших, чтобы не оттолкнуть тебя с омерзением. Бог свидетель, мне от самого себя тошно – но целью всех этих упражнений было полное твое унижение, и я по крайней мере могу утешаться мыслью, что уж этого-то я достиг. Неужели тебе и правда в самых буйных фантазиях привиделось, будто я могу полюбить кого-то вроде тебя?!

Я продолжала читать до самого конца. И когда дочитала, яд, содержащийся в каждом предложении, обдал мое тело смертельным холодом, ком в горле спал, а глаза больше не щипало. Я перечитала листок еще раз – все сверху донизу. А потом уставилась на слова, уставилась не мигая.

Мой отец…

– Можешь оставить его себе, если хочешь, – сказал дядя Джуд.

Я подумала, а потом решила, что да, так и поступлю. Это было мое наследство от отца. Но я не могла больше держать его в руках, эти ужасные слова торчали из него, точно осколки разбитого стекла. Я сложила его и засунула глубоко в карман брюк. Мне не требовалось держать его открытым, чтобы помнить содержание. Я бы не забыла каждое слово до самой смерти.

– Я просто подумал, что тебе лучше знать правду, – грустно сказал дядя. – Я ошибался?

Я покачала головой.

– Не думаю, что тебе стоит рассказывать кому-либо о письме. Будет лучше, если ты вообще об этом не упомянешь, – сказал дядя Джуд. И неохотно добавил: – И я узнал кое-что еще. Когда Каллума арестовали и приговорили к повешению, твой дедушка Камаль сказал твоей маме, что сохранит ему жизнь, если она сделает аборт, но твоя мать отказалась. Ей пришлось выбирать между тобой и Каллумом, и она выбрала тебя. Думаю, именно поэтому твой дедушка захлопнул дверь перед твоим носом.

– Но почему она родила меня? Почему… не сделала то, что хотел дедушка?

– Я не знаю. Может, это был ее способ отомстить Камалю? – предположил дядя Джуд. – А может, она просто так сильно ненавидела Каллума, что хотела увидеть, как его повесят?

Я кивнула. Просто не могла говорить. Теперь я понимала так много. Папа ненавидел маму и всех Крестов, мама ненавидела меня за то, что я напоминала ей об отце. Мой дедушка ненавидел меня и маму. Мама и Мэгги ненавидели друг друга. Все ненавидели всех.

А теперь и я. Это оказалось пугающе легко.

А ведь я только начинала.

Но с практикой станет легче. Дядя Джуд подвинулся по скамье, пока не устроился рядом со мной.

– Калли-Роуз, нам в ОО не помешал бы такой человек, как ты, – мягко начал он, обняв меня. – Кто-то вроде тебя мог бы действительно изменить ситуацию.

Я повернулась и посмотрела на дядю. Когда-то я бы стала задавать вопросы. Что изменить? Где работать? Что делать? Зачем?

Но сейчас мне было все равно.

– Хорошо, дядя, – пожала я плечами. – Я сделаю все, что ты скажешь.